Перестановки
В современном литературном пространстве Мандельштам по справедливости занимает то место, которое отведено ему талантом. Наряду с Блоком, Ахматовой, Цветаевой, Есениным, он поэт «первого ряда» Серебряного века – и последующих десятилетий. Сегодня ему не чета Михаил Кузмин или Владислав Ходасевич. Однако при жизни все было абсолютно иначе – и дело не в запрете на его творчество. Современники великодушно считали его «меньшим братом» по отношению к «старшим» Блоку, Ахматовой, Гумилеву, Брюсову, Мережковскому. Этот ряд кажется нам странным, особенно если учесть, что в нем нет Цветаевой. Да, ее поэзию коллеги видели старомодной, витиеватой, мало кто предполагал ее сегодняшнее значение. И как близорукое окружение и критика при жизни не смогли верно увидеть масштаб явления, так же они не могли предсказать того определяющего влияния, которое окажет поэтика Мандельштама на послеперестроечную лирику рубежа XX-XXI веков. Как известно, «запрещенный» Гумилев, сегодня несравнимый с Блоком или Ахматовой по величине, во многом определил развитие советской конформной линии. Мандельштам же, вернувшийся после 90-х, скатализировал направление «темной» поэзии, повлиял на формирование метареализма. Он указал путь развития метафоры и метаморфозы в поэтическом языке, во многом питал Ольгу Седакову и Елену Шварц. Его влияние только ширится, а наследие, так долго пробывшее под камнем, оживает.
Улица Мандельштама
В нашем сознании Мандельштам как человек – воплощенная неудача и законченный чудак. Легкомысленный, взбалмошный и не способный самостоятельно организовать свои дела и быт, поэт был «гордец и враль», как написала Марина Цветаева. «Средь детей ничтожных мира» он мечется между двумя или тремя возлюбленными, и всё без взаимности. Не может кончить ни одного учебного заведения, постоянно без средств к существованию, огорчение для родителей, подобно юному Льву Шестову. Его стихи не берут к печати, а если берут, то без охоты и правят. Он шутит про расстрелянных соседей, что они «переехали на тот свет», ужасается мысли, что у него могли бы быть дети. Страдает от жестокости красавиц своей эпохи, от Ахматовой и Петровых до Саломеи Гальперн и Паллады Бельской. Наконец, женится от отчаяния на некрасивой простоватой женщине, увидевшей его особенным. Среди всех поэтов Серебряного века его фигура выглядит наиболее комической, анекдотической, он уступает разве что Хлебникову! Тогда как в действительности Мандельштам был сыном купца первой гильдии, получил прекрасное (хотя и не законченное) европейское образование, знал языки, его познания в литературе и искусстве были сопоставимы с цветаевскими. И самого себя он видел вовсе не как эдакого разночинца, мечущегося без занятий и компаса юнца в смутное историческое время. Напротив, поэзия была для него священнодействием, он верил в свое предназначение, даже когда над ним смеялся типографский наборщик, но не как над Гоголем, а обидно.
Без перьев, но с политическим убеждением
Гибель Мандельштама – общеизвестный и много где обыгранный факт – связана с написанием анти-оды Сталину (1933 г.), ее бездумным тиражированием и повсеместным чтением. Словно в противовес еще не написанной оде вождю Ахматовой, пытавшейся спасти таким путем сына Льва (1949 г.). Но в общем поэт был… достаточно далеким от политики человеком. Маяковский ратовал за новый строй, Есенин «болел» крестьянским вопросом, Цветаева водружала на знамя белогвардейщину, Гумилев на полном серьезе верил в возможность альтернативы Советам и вел соответствующие разговоры. В то время как все политические движения Мандельштама современники называли откровенно безумными или спонтанно-неясными. Чего хотел этот человек на самом деле, загадка. В юности он пытался стать эсером, как и Есенин, однако тщетно. Его интересовали Парнас российский и старофранцузское стихосложение, журнальная работа и коленки Саломеи Гальперн, он был эстетом и даже эпикурейцем. Однако сложно вообразить его как человека идейного либо последовательного диссидента, отказавшегося от эмиграции, чтобы «бороться изнутри». Даже звучит несколько смешно. Мандельштам был романтическим поэтом, и у него не было дефиса. То есть Маяковский был поэт-агитатор, Анненский поэт-учитель, Гумилев поэт-воин, Есенин поэт-крестьянин, Мандельштам же был просто певцом прекрасного, красотой с ресницами, опять же по слову Цветаевой. Казалось бы, идеологические сложные вопросы были для него вторичными, хотя да, пожив при Советах, он понял, что ему не очень нравится. Гумилев погиб за убеждения, как и Цветаева, конец Блока и Есенина был трагедией, уход Маяковского и Хлебникова – драмой, но финал Мандельштама был абсурден до ужаса и ужасен до абсурда. Наименее приспособленный для борьбы, особенно политической, чуждый пути воина, почти без «гражданского комплекса», он был схвачен и распят своим веком.
Зачем, зачем, зачем
Мандельштам прожил почти 50 лет (историки спорят, от 47 до 49) и пережил большинство поэтов-современников. Потому что родился позже, потому что они ушли еще раньше, по случайности, по велению судьбы. Однако его наследие, состоящее из стихотворений, теоретических статей, малой прозы, переводов и писем, нельзя назвать слишком обширным. Он не написал, в сущности, большой вещи. Не был ученым. «Тематическая камерность» – звучит обидно, однако один из видных мандельштамоведов подсчитал, что у 70 процентов его лирики – любовная тематика. Осип Эмильевич, если говорить просто, верил в культ красоты и писал о ней. Это была женская красота – «мастерица виноватых взоров» – и красота творения вообще. «Божье имя, как большая птица», нежное изящество предмета и великолепие древней легенды. Любовь к красоте, причем не только души, делает его наиболее эпикурейским, немного языческим поэтом той эпохи. Идейность, лейтмотив борьбы – всё это придет после Серебряного века и понесет доживших в 20-е и 30-е. Но Мандельштам сохранит в себе старомодность тяготения к былому культу прекрасного, а не идейного и содержательного. Чистое вещество поэзии, Троя и ахейские мужи, станут ненужными в мире строителей коммунизма. И потому их надолго отложат в ящик истории. Иронично, что не какую-то «белогвардейщину», а именно нейтральные, камерные стихи Мандельштама советская культура считала столь опасными. Видимо, сама «бесполезная» природа его лирики виделась идеологам нового строя тем, чего не должно быть. Его поэзия была не служанкой философии, а госпожой, и по причине очевидности такого положения дел он был невозможен в культуре, которая наступила.
Вот оно, посмертье
После гибели в годы большого террора имя Мандельштама было прочно похоронено. Не как имя Есенина, полузапрещенного, но читаемого школьницами под партой и солдатами в окопах Второй мировой. Не как Гумилев, недоступный «массам», но в вузах и на кафедрах обсуждаемый потихоньку студентами и даже мастерами-преподавателями. Не как цензурированная до состояния непохожести на саму себя Ахматова и вышедшая тоненькой книжечкой переводов Цветаева. Он был строго запрещен, очевидцы вспоминают, что еще в 80-е за какие-либо разыскания в отношении его можно было получить реальное политическое обвинение и тюремный срок. Поэтому стоит ли удивляться, что никуда не уезжавший Мандельштам вернулся даже в академическую среду гораздо позже, нежели Сергей Александрович или Николай Степанович? В девяностые годы его переиздания стали открытием даже для тех, кто прожил достаточно долго, чтобы застать различные периоды советского государства. Пришли книжкой на Родину эмигранты Георгий Иванов, Владислав Ходасевич, Георгий Адамович – и Мандельштам «переехал обратно», если вспомнить его собственный черный юмор. Разумеется, ситуация не выглядела как пятьдесят лет паузы, в течение которых две или три преданных поэту женщины пытались сохранить и пронести память о нем сквозь года. И затем – внезапное обрушение лавины неизвестной русской литературы на уже набивший оскомину соцреализм. Во-первых, Мандельштам вернулся не ко всем, а лишь к тем, кто в принципе неравнодушен к поэзии и культуре. После перестройки число таких людей значительно сократилось. Исторический фактор внес коррективы: в трудное время люди интересуются не литературой. Во-вторых, общество в принципе перестало быть литературоцентричным, и поэт ушел из одного мира, а пришел в другой. Его значение как поэта выросло, но значение поэзии в целом невозвратимо занизилось. Аудитория стала иной, место в культуре и в истории поменялись. Он, далекий при жизни от политики, невольно стал символом пушкинской тайной свободы. Далекий от манифестов – стал знаменем эстетической, нефункциональной поэзии. Фигура второго ряда, он оставил далеко позади девальвировавших «светил» эпохи – Бальмонта, Брюсова, Мережковского. Но и Северянина, Мариенгофа, Крученых – своих различных современников и разного масштаба фигуры. И стал камнем в основе нового поэтического направления. Возможно, нам еще только предстоит открытие Мандельштама.