Вот ты сидишь в темноте кинозала, титры уже готовы поползти по экрану, и тут звучит эта фраза про «гения, которого Россия еще не видела». В этот момент внутри что-то щелкает, потому что ты понимаешь, что эту реплику можно было бы смело приклеить к финалу любой из двух лент, которые вывалились на нас в 2025 году на этой бесконечной юбилейной волне.
Проблема ведь не в самой фразе, а в том странном ощущении, что она вызывает. Кажется, что Александр Сергеевич и Михаил Юрьевич в какой-то момент перестали быть просто людьми, писавшими стихи и страдавшими от похмелья или неразделенной любви. Вместо этого они превратились в такие вездесущие объекты поп-культуры, в какой-то диковинный гибрид библейского пророка, успешного коммерческого бренда и цифрового мема, одинаково уместного и в учебнике, и на футболке. В этом кроется самая большая ловушка для любого, кто решит направить на них кинокамеру. В нашем коллективном сознании они застыли не как живые личности с их неврозами, дурными привычками или банальной неуверенностью в себе. Они стали набором очень удобных, узнаваемых символов. И режиссер, взявшийся снимать подобный кинопродукт, оказывается перед этим мучительным выбором: тебе нужно либо пытаться отскрести живого человека от всей этой вековой бронзы, рискуя кого-то обидеть, либо просто продолжать старательно полировать икону, пока она не начнет блестеть так сильно, что за этим блеском уже вообще ничего не будет видно.
Оба фильма пытаются найти выход из этого тупика, каждый своим способом. Фильм Феликса Умарова «Пророк. История Александра Пушкина» вышел в прокат после такой мощной рекламной кампании, что она буквально кричала о намерении создать из образа поэта нечто вроде поп-звезды или бунтаря и рэпера первой половины девятнадцатого века. Получилась некая историческая фантазия с элементами мюзикла, но лично для меня она выглядит не очень убедительно. Всё экранное время Пушкина всеми силами пытаются адаптировать под сегодняшний культурный код, хотя само это намерение выглядит похвальным, потому что без постоянного переосмысления классика действительно рискует стать просто скучным музейным экспонатом.
Проблема тут в том, что выбранный язык обновления кажется каким-то безнадежно устаревшим. Все эти музыкальные номера напоминают сценки из «Старых песен о главном», а баттлы и примитивный рэп отсылают скорее к эстетике нулевых, чем к нашим дням. В то время этот фильм вполне мог бы стать культовым, многие тогда смотрели «Фабрику звезд» и это бы смотрели тоже, особенно, школьники, но в двадцатые годы двадцать первого века он выглядит немного нелепым. Один из самых показательных эпизодов это баттл между лицеистом Пушкиным и преподавателем. Среди отзывов можно было найти сравнения с проектом «Версус», но для тех, кто реально следил за «Версусом», некорректность этой аналогии очевидна. Да и в целом эти «поэтические» тексты, произносимые актерами, звучат искусственно и банально, сильно уступая как поэзии начала девятнадцатого века, так и даже современной российской эстраде. В этом и заключается главная проблема «Пророка», так как в фильме о «главном современном» поэте катастрофически не хватает по-настоящему сильных слов и музыки, кроме разве что эпизодов со стихами самого Пушкина.
Биография Александра Сергеевича подана очень фрагментарно, и мы просто проносимся по набору событий вроде Лицея, ссылки, декабристов и Гончаровой. Мы проскакиваем через эпизоды, отобранные сценаристами, и в этом процессе пропускается очень много важного, хотя, с другой стороны, мы и так знаем эту многотомную жизнь, а хронометраж все-таки ограничен. Создателей кино понять можно. Выбери они другие факты биографии, можно было бы также спросить: почему эти, а не те. К счастью, Юра Борисов делает многое, чтобы оживить образ, и порой ему действительно удается показать не памятник, а живого и уязвимого человека, но одной актерской работы не всегда достаточно, чтобы компенсировать общие минусы. «Пророк» оставляет после себя ощущение смелой, но не вполне удавшейся попытки перевести исторический миф на современный язык, фильм много говорит о нашей культурной памяти и желании сделать поэта «своим», но почти не оставляет места самой поэзии.
Если первый фильм напоминает шоу по мотивам жизни Пушкина, то фильм о Лермонтове совершенно иной. В нём поэт предстает не брендом, а фигурой опасной и демонической, неудобной для массового зрителя. Летом 1841 года поэт подбросил монетку, решая, ехать ли на службу или остаться в Пятигорске, и она указала ему остаться, что привело к дуэли, но в фильме этой предыстории нет. В «Лермонтове» режиссер Бакур Бакурадзе сознательно отказывается от полноты биографического повествования, многое остается за кадром. Мы не узнаем, например, что после рождения Михаил Юрьевич несколько месяцев числился Петром Юрьевичем, и почти не затрагивается его реальная военная служба. А между тем Лермонтов служил на Кавказе не для галочки, он участвовал в опасных рейдах и разведке, где риск не вернуться был вполне реальным, и такая служба требовала готовности к предельному риску. Отряд Лермонтова ходил по тылам и выполнял тяжелые задачи, сейчас бы их назвали «отрядом особого назначения».
Фильм почти не объясняет исторический контекст и не стремится выстроить жизнь Лермонтова в ясную схему. Он показывает последний день жизни человека. Это принципиальная позиция и особая режиссерская оптика, предлагающая иной способ восприятия без ожидания событий и привычной логики причин и следствий. Здесь важно не что произошло, а в каком состоянии находится персонаж. С первых кадров возникает ощущение тотального рассинхрона: ритм картины намеренно противостоит привычному зрительскому ожиданию. Это требует медленной и почти физической подстройки не к череде событий, а к состоянию происходящего на экране. Сюжет уступает место паузам, взглядам и гулу тишины, музыка здесь почти отсутствует, ее место занимает полновесный звук мира вроде свиста ветра, шелеста листвы, чавканья за столом и дыхания, что создает эффект полного погружения. Перед нами образец авторского кинематографа, где форма становится главным содержанием.
Именно поэтому «Лермонтов» так разительно отличается от «Пророка». В фильме о Пушкине поэта все время стараются приблизить и сделать узнаваемым и «нашим» добрым знакомым. Здесь же, напротив, подчеркивается замкнутость и отчужденность героя. Лермонтов неудобен и молчалив, он не стремится быть понятым.
«Пророк» и «Лермонтов» являют собой две полярные стратегии работы с национальным мифом. Первый настойчиво ищет близости со зрителем и превращает Пушкина в понятный интерфейс для массовой аудитории, а второй ревностно охраняет дистанцию и оставляет Лермонтова фигурой герметичной и неуютной. Коммерческий успех предсказуемо оказался пропорционален степени дружелюбия героя, например, «Пророк» преодолел отметку в миллиард рублей всего за две недели. Этому способствовала не только мощь бренда, но и магнетизм номинанта на Оскар Юры Борисова, чей талант сумел вдохнуть жизнь во многие сценарные клише.
«Лермонтов» же, несмотря на благосклонность критиков, прошел в прокате почти бесшумно, так как он не предлагает зрителю удобных точек входа. Этот фильм требует не потребления, а созерцания и внутренней настройки. В этом кроется важный симптом современной культуры: мы охотно принимаем классика, если он узнаваем и адаптирован под наш ритм, но замираем в нерешительности перед образом поэта, который не пытается нам понравиться. В конечном счете оба фильма рассказывают не столько о поэтах, сколько о нас самих и о нашей потребности балансировать между человеком и иконой. Один фильм предлагает нам «своего» поэта, знакомого по школьным хрестоматиям, а другой оставляет нас один на один с чужаком. Кассовые сборы здесь лишь подтверждают старую истину, что аудитория всегда готова аплодировать понятной легенде, но по-прежнему опасается тех, кто не ищет легкого контакта.