Солнце, сталь и натуральный кач в условиях современного литпроцесса
На одном мероприятии хозяева площадки подошли ко мне и сказали: будьте осторожны. У нас ведь свободный вход. Иногда странные личности из зала рвутся на сцену. Скорее, всё будет хорошо, но на всякий случай присмотритесь к вон тому и к вон тому. Я вышел на сцену и произнес краткую приветственную речь. Звучала она примерно так.
Мой подход к работе с молодыми поэтами прост: не говори лишнего про их стихи, особенно без запроса. Дело не столько в этике, сколько в физподготовке молодых поэтов. Ведь мы привыкли к чему: литератор это субтильный тревожный человек, который не спит ночами, не имеет дела с железом, и в целом витает в эмпиреях. Но ситуация изменилась в последние годы.
Сегодня молодой поэт норовит заняться боксом или дзюдо. Многие откровенно посещают качалку, занимаются на турнике, осваивают гиревой спорт. Если молодой поэт увлечен байдарочной греблей, то огрести от него проще, чем написать верлибр. Кажется, что поэтическая деятельность превращается в производную от силовой физподготовки.
Вечер прошёл без эксцессов: меня услышали. Но я не кривил душой. Весной мы поехали на шашлыки, и я предложил поэтам из своей секции побороться на руках. В итоге победил, но победа стоила мне таких усилий, что повторять этот опыт я не буду: за лето и осень они ещё подкачались, я же, напротив, потянул бицепс. Есть существенный риск проиграть двадцатилетнему, а я хотел бы остаться победителем.
Мы никого не призываем к решению вопросов посредством грубой силы. Однако в поэтической среде бывало и такое. Творческие люди, как верно отметил великий Мисима в своём эссе «Солнце и сталь», в какой-то момент сознают, что работа мышц способна разогнать мистический туман, сотканный словами. Выглядит это так: вы гоните на творческого человека словесный мистический туман, и человек вдруг чувствует острое желание, похожее на эротическое пробуждение юного тела, разогнать туман мышечным импульсом, приводящим его кулак в непосредственную близость к вашему лицу.
В этот момент красиво было бы перехватить его кулак открытой ладонью, и, обхватив его несокрушимыми пальцами, удерживая его в неподвижности вопреки любым усилиям оппонента, сказать словами Мисимы - моя дружба со сталью длится уже более десяти лет.
Искусство есть переустройство мира. Поэт переустраивает мир так: даёт имена новым сущностям и переназывает сущности известные, активизируя тем самым одни их свойства и ослабляя другие. Спорт же есть форма переустройства такой ближайшей к нашему «я» области мира, как тело. Получается, концепция Мисимы, согласно которой целесообразно взять идею и перенести ее из духа в плоть, желанна для человека искусства. Но руки не доходят, столько работы с называнием имён. Однако приступать к спорту надо поскорее, ведь это поддерживает работу духовную, даёт ей энергию.
Что приоритетно, функциональность мышц или их объемы? Это всё тот же извечный вопрос - что важнее, форма или содержание? Ответ, конечно же, в разумном синтезе. Впрочем, по моим наблюдениям, поэты сегодня больше склонны к примату содержания, и, как следствие, качаются внатураху.
Натуральный кач требует размеренности. Натуральный атлет развивает мышцы медленно, наслаждаясь процессом. Для него важно плавное, многолетнее осмысление растущей мускулатуры. Он начинает с двух тренировок в неделю, каждая включает три-четыре упражнения (спина, грудь, ноги, возможно, плечи), и каждое упражнение выполняется всего в два подхода - разминочный и силовой.
Силовой подход составляет около десяти повторений, и они должны быть сделаны чисто. Здесь нужен технический отказ. Финальное повторение с плохой техникой подобно криво сделанной строфе, лучше убрать из текста, чтобы не оскорблять Эвтерпу. Лучше меньше, но чище. Поначалу большего не нужно: при натуральном каче тело не сможет быстро адаптироваться к большим нагрузкам. Если перегружать мускулатуру, роста не произойдет. Дух Мисимы подскажет, когда повышать веса.
Искусство слова и искусство кача поразительно похожи друг на друга. Речью владеют все, но поэтами способны стать немногие. Так же и тело дано всем живущим, но далеко не каждый становится атлетом. И вот что важно. Художник осваивает работу кистью, музыкант годами осваивает скрипку или гобой (какой ещё гобой, но ладно). То есть - осваивают сложную работу с инструментами. А в поэзии мы применяем те же самые слова, которыми пользуются все окружающие. И в железном спорте освоить гантель очень просто, всего лишь возьми её ладонью и аккуратно согни руку в локте. Тем не менее, существует незримый, но объективный водораздел между людьми. Поэт очевидно способен преодолеть его в случае со словом. В случае с железом, значит, тоже сможет.
Железо, в отличие от слова, не терпит читинга. Это многому учит поэта. Порой мы позволяем себе скрывать за расписными ширмами слов пустоту, и поэзия такое до какой-то степени прощает. А если будешь выпендриваться и лениться в железной работе, то просто не получишь результата. Это воспитательный фактор. Мисима в эссе предельно ясен в своих словах, хотя говорит о вещах не самых очевидных. Вот школа железа.
Сам автор вполне отдаёт себе отчёт в организующем влиянии стали: «Я уподобил свой литературный стиль мускулам. Он приобрел гибкость и независимость, жировые складки ненужной орнаментальности исчезли, а вместо них появились бугры мышц, без которых современная цивилизация вполне может обходиться, хотя в прежние времена они считались признаком мужества и красоты».
Согласиться с Мисимой во всём, конечно, не могу. Потрясающе красивая идея, что человек должен обладать эстетичным мускулистым телом, чтобы его смерть была возвышенна, а не комична, поразила моё сознание. Но только как объект для любования. Как христианин, принять такое не могу. Во-первых, смерть в христианстве побеждена. Во-вторых, сами околоницшеанские представления о герое, которыми оперирует Мисима, с русской картиной мира коррелируют только частично. Русские ведь не самураи, мы скорее солдаты, несем службу. Героизм солдата может быть ещё и выше героизма рыцаря или самурая, но солдат на нем не фиксируется. Его задача - честно довести службу до конца, а потом пойти домой поднимать хозяйство, пахать землю. В том числе, пахать ниву поэзии.
Впрочем, от внехристианских представлений о героях и богах мы тоже до конца не отказываемся. Например, есть предложение рассматривать телесную эстетику как дань уважения Эвтерпе. Хочется для неё быть красивым.
В норме поэт может быть влюблен всего лишь в семерых поэтесс одновременно. В кинокартине «пятый элемент» Брюс Уиллис так считал врагов: высунул голову из-за укрытия, долю секунды смотрел на сцену боя, потом вернулся к своим и сказал: слева трое, справа четверо. Это те количества объектов, которые можно охватить одним взглядом, не считая. Максимум их может быть семь.
Отсюда и семь поэтесс. Если счастливо женат, то даже трое. Если глубоко проникся духом Мисимы, то ладно уж, девять. Но никак не больше одиннадцати. Эвтерпа в нашем случае есть некий собирательный образ всех возлюбленных прекрасных поэтесс, ради которых поэт качается.
В чём проблема с поэтессой: её не возьмешь стихами. Она и сама умеет, не исключено, что пишет лучше, да ещё видит слабые места текста. Стихами её впечатлить трудно. А вот крепкая мускулатура в её глазах точно окажется плюсом, тут не прогадаешь.
Можно счесть, что подобные построения - качайся, чтобы нравиться девчонкам - слишком вульгарны, недостойны тех высоких идеалов красоты, красоты подлинной и неуязвимой, о которых говорит Мисима. Это не так. Потому что, сдается мне, на практике всё равно нашему поэту вряд ли что-то светит с хотя бы одной из этих семи прекрасных поэтесс. Так что даже с этих позиций его кач будет бескорыстным, до стерильности чистым служением идеалам красоты. В общем, Мисима бы не осудил.
Между любовью и смертью я выбираю любовь. Правда, выбирать больше не из чего, но всё же. Момент гибели физического тела в системе Мисимы может быть красивым при условии, что судьба посылает «красивую смерть». Но даже если не посылает, даже если человек скончался, помочившись с пешеходного виадука на провода высокого напряжения, то красота физического тела, как мы можем понять из рассуждений писателя, несколько компенсирует безобразие и комизм ситуации.
Но что же с любовью, взятой в таком её изводе, как любовь романтическая? Здесь телесная красота тем более эффективна. Страдания молодого поэта по умирающей любви хороши в том случае, если его дельтовидные мышцы оформлены, а объем груди превосходит сто сантиметров. Да и признания в любви, зародившейся в сумрачном сердце и безмерно его томящей, будут уместнее.
Дельтовидные мышцы особенно важны. Средний пучок дельты отвечает за убедительность предложения, которое поэт делает поэтессе. Задний пучок усиливает в её сердце осознание хрупкости чувства, что автоматически повышает его ценность и заставляет ловить момент. Передний пучок освобождает от опасений, что её могут недостаточно уважать, и тем самым даёт чувство легкости.
И всё же. Сейчас я уже не большой фанат рассуждений о жизни как о процессе добычи смерти. Да, жизнь мужчины связана с борьбой, с противодействием агрессивной среде. Но, во-первых, жизнь женщины не сильно отличается, а во-вторых, всё равно это не главное содержание жизни. Когда Мисима говорит, что лучшая картина бытия для него - мир, неуклонно движущийся в сторону краха, я испытываю томительное чувство, как в игре, когда почти прошёл уровень, но под конец программа генерирует ещё толпу модов, и она уже совершенно точно лишняя. Мой мир не движется в сторону краха. Он движется в сторону нового сборника. Поэзия это, конечно, темная стихия, отравляющая миры, но я-то занимаюсь ею ради удовольствия. И главный смысл кача в том, что кач приятен. Улучшается вкус жизни, и чем дольше занимаешься железом, тем оно увлекательнее.
Чем бы закончить. Пользуясь случаем, покажу вам, дорогие, свой ранний текст, который по сути является кратким изложением эссе Юкио Мисимы «Солнце и сталь». Хоть мы в ту пору ещё такое не читали, но дыхание его идей крайне созвучно эпохе конца нулевых-начала десятых. Да и сейчас читаешь Мисиму и думаешь - надо же, всё строго по существу.
Стальная осень ходит по России,
Скрипя своим заржавленным протезом,
И о чумном средневековье грезит.
Под грохот музыки простой и агрессивной,
Ворочая холодное железо,
Готовы мы царицу-осень встретить.
Рукой, способной сокрушить гранит,
Атлет берёт тяжёлые гантели
И начинает грозную игру.
Гантель в пространстве словно бабочка парит,
И гнётся перекачанное тело.
Затем он проработает икру.
Давно ль стада июльских насекомых
Влетали в это мутное окно
И вылетали, оглушённые металлом?
Теперь инсекты те впадают в кому,
И в восемь вечера уже темно,
И величавый ход времён пошёл сначала.
Царица-осень! Я люблю её
Стеклянный ветер в костяных ветвях
И эту анемичную повадку.
Когда из праха осень восстаёт,
Мы только к праху прилагаем прах,
Выращивая сталь под кожей гладкой.
С горячим приветом всем поэтам-мисимовцам,
Максим Маркевич