Проверка словом: «Партизан» Хаски как поэтическое высказывание
Слушатель, привыкший к музыке как к повседневному фону, например, чему-то, что заполняет паузы между делами, сопровождает дорогу до работы и обратно, аккуратно подкрашивает вечер, может столкнуться с «Партизаном» Хаски как с объектом, ведущим себя почти враждебно. Альбом словно отказывается выполнять обслуживающую функцию. Он требует внимания, граничащего с навязчивостью. Его нельзя «поставить на воспроизведение и забыть».
При первом прослушивании возникает ощущение лёгкого дискомфорта, почти тревоги, будто вы случайно зашли в комнату, где кто-то вслух произносит самые тёмные, самые неловкие мысли. Это не поток бессвязного бреда. Речь структурирована, ритм выверен, слова подобраны с холодной тщательностью. И от этого становится ещё тяжелее дышать. В комнате будто не хватает воздуха. Человек напротив не прячет ни одной детали своего внутреннего крушения: не смягчает формулировки, не оставляет спасительных зазоров, куда можно было бы отвести взгляд. Альбом разворачивается как подробная карта внутреннего состояния в момент исторического сдвига. По этой карте проходит трещина: она рассекает голос, то хриплый, то внезапно детский и чистый; проходит через дыхание, пропитанное усталостью. Каждая строка звучит так, будто записана прямо сейчас, когда почва под ногами ещё движется, когда лирический субъект находится в этом бесконечном сейчас.
Хаски исходит из довольно простой и при этом сложной дилеммы: старые слова больше не работают. Не потому, что они неправильные или фальшивые, просто их слишком долго использовали. Теперь они напоминают видеокассету, пересмотренную сотню раз, пока изображение не превратилось в белый шум. И он проверяет это прямо сейчас, в режиме реального времени. Берет условное слово «Родина», произносит его и вслушивается в то, как оно звучит. Берет «правда», берет «свобода», берет «любовь». Но без иронии и пафоса. Он не перестал понимать, что эти слова значат. Он просто хочет понять: они еще держат вес или уже только обозначают то, что когда-то держали? Он находит такой ответ: они важны, потому что они для него священны.
Лирический герой не делает вид, что этого раздвоения нет. Он не надевает маску циника и не надевает маску пророка, нашедшего новый истинный путь. Он занимает позицию наблюдателя при эксперименте, где объект исследования он сам. Его внутренний вопрос звучит так: «Я говорю это слово, что я чувствую? Осталось что-то внутри или только память о том, что раньше было?»
Для слушателя это странное, почти неуютное состояние. Мы привыкли, что рэпер либо верит в свои слова, либо издевается над ними. Хаски делает что-то третье: он проверяет их на прочность, не зная заранее результата. Эта двойная оптика (я внутри высказывания, и я же снаружи) становится главным содержанием. Если называть вещи своими именами, это попытка писать честно в ситуации, когда честность уже превратилась в литературный прием.
Хаски, кажется, это понимает. Он не предлагает выйти из зала и начать с чистого листа. Он работает с тем, что есть: с обесцененными смыслами, с собственным голосом. В альбоме есть ощущение, что Хаски не торопится ничего доказывать. Он не подводит итог и не ставит точку. Он просто дает послушать, как плавятся опоры конструкции привычных парадигм, и не отводит взгляд. Это не жест силы. Это жест внимания. И в мире, где все либо продают, либо высмеивают, жест внимания сам по себе звучит почти радикально, искренне (новой искренностью, если хотите) и свежо.
В «Партизане», вместо аккуратного движения от точки А к точке Б, скачки напряжения. Треки возникают как вспышки в темноте: ярко, резко. Слушатель едва успевает адаптироваться к одному состоянию, как его перебрасывает в другое. Высокая температура страха соседствует с дрожащей нежностью, агрессия вдруг оседает и превращается в интонацию, напоминающую голос человека, уставшего быть громким и внезапно говорящего почти шёпотом, почти по-детски.
Эта динамика создаёт странный эффект: кажется, будто находишься внутри горящего здания, но в таком, где время начинает течь иначе. Человек в центре этого пожара уже не суетится, не мечется к выходу. В нём просыпается внимательность, почти исследовательский азарт. Он смотрит, как огонь подбирается к потолку, как обои меняют цвет, как металл на дверной ручке постепенно теряет форму. Паника уступает место наблюдению. Пожар превращается в лабораторию. Здесь нет ощущения движения к финалу. Есть серия состояний, и каждое из них проживается до предела
Та же оптика исследователя, та же готовность прожить миг до конца проступает и в том, как меняется отношение героя к оружию. В ранних работах звучали фантазии о превращении в автомат, о бесконечном магазине — это образ силы, направленной наружу, желание раствориться в механике выстрела. В «Партизане» эта линия сжимается до одной точки. В треке «Лимонка» в руке остаётся единственная граната. Ладонь держит её крепко, почти судорожно: «В левой руке лимонка, эй, сжата в кулак ладошка, эй». Это уже не атрибут наступления. Это предмет, который существует как последний аргумент, как крайняя возможность оборвать всё сразу. Слушатель больше не находится на безопасной дистанции. Кажется, будто траектория взрыва рассчитана так, чтобы захватить всех, кто стоит рядом. Прослушивание превращается в соучастие.
Альбом словно тянет за собой ещё один слой, где обнаруживается формула «партизан в тусовке». Это высказывание звучит как добровольное изгнание. Хаски описывает себя человеком, сознательно выходящим из любого круга: индустрия, политические лагеря, эстетические моды — всё воспринимается как территория неизбежного подчинения правилам. Он предпочитает стоять отдельно, даже если это означает холод и отсутствие поддержки. Он заранее допускает, что будет отвергнутым всеми одновременно. Эта перспектива проговаривается почти спокойно, как прогноз погоды: медийный туман поднимется, покружит, затем рассеется, а одиночество тут превращается в стратегию выживания.
Открывающий трек «Я боюсь» задаёт температурный режим всего дальнейшего движения. Это длинный перечень тревог, произнесённый почти без пауз. Глобальное и интимное здесь оказываются на одном уровне громкости:
Я боюсь за Россию, боюсь без неё, потому что Россия — священна
Я боюсь, что Алина вдруг встретит кого-то, кому не гожусь я в подмётки
Я боюсь перспективы всю жизнь обнимать одну задницу, будто колготки
Хоть при мысли, что каждой я не угощусь, малодушная жрёт голодуха
Я боюсь изменять, потому что боюсь жить без Бога, как подлая муха
Я боюсь, что решат меня похоронить под казённою абракадаброй
Я боюсь, что детей не смогу прокормить я мазнёй своей аляповатой
Такое распределение тревоги напоминает бухгалтерскую опись в доме, который уже начал гореть: перечисляются предметы, но огонь не делает различий между ценным и второстепенным. Со временем страх перестаёт ощущаться как вспышка. Это раздражение, которое не достигает точки взрыва, но не прекращается ни на секунду.
Нельзя игнорировать и социальное измерение феномена Хаски. Часть его аудитории воспринимает его как некоего «посла от народа», проводящего экскурсии в мир провинциальной агрессии и безнадеги. Для многих это превращается в форму безопасного «классового туризма»: вы слушаете треки о грязи, сидя в уютном месте. Но реальное несчастье никуда не девается после нажатия кнопки «стоп». Артист создает лабораторную атмосферу, где катастрофа становится объектом любования, но при этом сам он пишет эти песни буквально «на войне», превращая реальные смерти и травмы своих героев в декорации. Это создает тяжелый этический тупик: талант служит инструментом нормализации кошмара, делая его эстетически привлекательным. В этом ещё одна двойственность «Партизана».
Но есть в нем не только эти «двойные стандарты», но и преображение. Так, образ Колобка в альбоме подвергается жуткой мутации. Сказочный герой превращается в «фиолетовый угорь на лице России». Он катится по грязи, впитывая в себя сор и яд эпохи. Творчество Хаски здесь — это инородное тело в организме культуры. А навязчивое желание героя «стать псом» — это предельный крик о том, как невыносимо тяжело сегодня оставаться человеком. Эта мечта о жизни без памяти и груза истории: «Распластаюсь по грязным лужам, отражая его дворняг». Сбросить сознание — значит перестать чувствовать боль.
Однако в самом финале, в песне «Ветром Снегом Зноем», пробивается интонация странной привязанности. Это признание в любви к этому конкретному миру, грязному, жестокому и разваливающемуся:
Первый снег, и земля-невеста прибрала наготу в фату
В мёрзлом небе седые предки папироски смолят во рту
Этот рай я пишу с натуры, я уверен: когда уйду
Обернусь ветром, обернусь снегом, обернусь зноем
«Партизан» — это честный и страшный репортаж из эпицентра исторического сдвига. Граната всё еще в руке, чека на месте, и нам, слушателям, предложено стоять рядом и смотреть в расширяющуюся трещину реальности. Мы смотрим туда вместе с автором, понимая, что в мире, где старые опоры рушатся, поэтическое высказывание остается единственным инструментом, позволяющим зафиксировать это таяние, не закрывая глаз. Конец может быть любым, ударной волной или холодным прощальным ветром, но этот голос уже прозвучал, утвердив право партизана на собственную, пусть и неуютную, истину.