Как отличить сильное стихотворение от слабого? Десять критериев
Самые скептичные из вас уже наверняка поморщились при слове «критерии». Да ещё в десяти пунктах. Схематизация, рационализация процесса, начётничество… Нет, всего этого не ждите. Но, как заметила однажды Ольга Балла в ответ на недоумённый комментарий её подписчицы о моих «Дневниковых заметках о сущности поэзии» (2013), – «Разве это можно проговаривать?» – «Непроговариваемое особенно требует того, чтобы его проговаривали».
И да, мои дорогие скептики, не беспокойтесь, о каждом пункте мы подробно поговорим. Простых «критериев» не ожидается, легко не придётся. Принцип Галича – «бойся того, кто скажет: я знаю, как надо» – для нас основополагающий.
Итак…
Обратите внимание на пересказуемость стихотворения – то, чего мы касались не раз. Формула Мандельштама о несоизмеримости поэтической вещи с пересказом уже, должно быть, навязла у вас в зубах. И всё же давайте запомним эти слова, чтобы закрепить их. В отдельных случаях можно пересказать стихи, свести их к «содержанию» – с неизбежными потерями, и всё равно это будет обеднённое восприятие. На мой взгляд, парадоксальный гибридный случай – тексты Бориса Слуцкого, который умел создавать сюжеты, не теряя при этом яркой индивидуальности. И всё же его корпус текстов неровен, и откровенно пересказуемые вещи – самые слабые и у него (хотя в целом этот изюм вынимается из многих его стихотворений). Важная оговорка: разумеется, говорим сейчас только о лирике, не об эпосе, не о поэмах – хотя и «Евгений Онегин» потеряет в пересказе.
Попробуйте зафиксировать себя в точке «непривычного» – и понять, в какую сторону идёте от неё. На мой взгляд, это один из основополагающих критериев, который говорит о профессионализме критика или всё же о восприятии обывательском. Здесь, поймав себя на «непривычном», можно войти в состояние крайнего раздражения – и не признаться самому себе в собственном консерватизме. В редакторской ситуации это просто-таки преступно. А можно присмотреться – и совсем не обязательно принимать неожиданный текст безоговорочно, но увидеть, что этого не было в поэзии, всё-таки важно. Речь в данном случае скорее о чужом стихотворении – и всё же по отношению к собственному тоже можно поймать себя на непривычном (перефразируя Всеволода Некрасова, который заметил о стихах Яна Сатуновского: «Никто так не умел ловить себя на поэзии»).
Прислушайтесь к редактору внутренних состояний. Это, опять-таки, касается и вашего стихотворения, и чужого. Удалось ли вам прийти к разумному сочетанию вдохновения и аналитической дисциплины? Ваше вдохновение – того свойства, когда «власы встают дыбом» (как иронически замечал Ходасевич о стереотипном понимании этой категории), или же чёткое ритмическое русло (не синоним регулярного размера!) тоже имело место? А радовались ли вы вообще, когда писали, или делали это вымученно, – помня о том, что тяжесть написания (ничуть не равная тяжести состояния, это о разном, и со вторым как раз можно идентифицироваться) обязательно передаётся читателю, как и лёгкость? Простая фраза из диалога Алексея Алёхина и Дмитрия Тонконогова о стихах одного отвергнутого в журнале стихотворца – «он не радовался, когда писал эти стихи», – очень важна. И тут как раз профессиональный редактор может с полпинка отличить это в чужом творении.
Посмотрите, как реализуется поэтический сюжет в стихотворении. Это скорее в продолжение первого тезиса, но немного о другом. Часто бывает, что прозаизированное стихотворение зависает в некоей гибридной зоне – оно в полной мере не становится прозой, но недостаток мелодики, поэтического подъёма мешает ему обрести по-настоящему лирическую форму. В таких случаях буквально хочется «развернуть» конфету, чтобы увидеть эти мысли без оболочки, без скованности поэтическими «вторичными половыми признаками» (напомним, что в истинном стихотворении ритм и рифма всегда – стимулятор для сознания, а не оковы). Очень часто неловко втиснутая сюжетика как раз говорит о неверном выборе даже не формы, а жанра, – в отличие от рассказа или эпистолярия, где всё то же раскроется принципиально по-иному. Вам наверняка приходилось разговаривать с умным и интересным человеком, стихи которого вы не очень цените, – всё, что казалось вам любопытным и важным в разговоре, словно бы обедняется, переходя в поэтические строки.
Взгляните на рифму. Нет, речь не о точности – о том, что рифма контекстуальна, мы говорили уже мильён раз. Но, возможно, множество составных рифм как раз наведёт вас на мысль о вымученности текста (см. пункт 3 нашего эссе). Не забудьте, впрочем, о том, что игровые рифмы (например, те же составные) вполне органично могут существовать в детской и иронической поэзии – и там они как раз нередко делают погоду.
Не забудьте о таком критерии, как плотность текста. А именно – его пронизанность ассоциативными связями, сквозными образами. Возможно, этот пункт стоило сделать первым – хотя каждый из наших десяти крайне важен. Вернёмся к словам Александра Уланова, которые мы уже упоминали в статье о графомании, из его интервью журналу Poetica: «Хорошо заметна “темнота” от случайного подбора слов, например, нейросетью — она ничего не пытается удержать в фокусе, ничего не встречает. Броуновское движение образов, когда следующие слова не развивают ассоциации от предыдущих, а разрушают ими накопленное». Да, это предельно точно сформулировано. И всё же правила условны и здесь. Скажем, к текстам Фёдора Сваровского это наверняка не относится – именно потому, что они тяготеют к эпосу, сюжетике, где ассоциативная плотность явно не на первом месте (в отличие от стихотворений метареалистов).
Подумайте о штампах: насколько они трансформированы. Впрочем, на эту тему мы уже написали отдельное эссе, в котором и попросили рассматривать контекст присутствия клише – не исключено, что здесь штамп трансформирован, а значит, индивидуально работает внутри поэтической системы. И всё же фальшь «не своих» слов, взятых напрокат, – чувствуется. Готовы повторять и повторять слова Олеси Николаевой о борьбе с автоматизмом творческого письма: «Долой тополиный пух, похожий на снег! Долой плачущее дождем небо! Долой мертвые листья осени! И даже свежую зелень весны с хрустальным дворцом зимы – тоже долой! О звездности, млечности и бесконечности я уж и не говорю… Долой скрипучий снег, равно как и пушистый, а также холодный, а также белый и еще искрящийся, а в сущности – никакой! Долой тоску и грусть, и печаль, и одиночество – без повода, смысла, мотива, лица, героя, сюжета, художественной цели… Это не наш снег, не наш дождь, не наш тополиный пух, не наши листья, не наша зелень, не наша весна с зимой, не наша грусть-печаль-тоска-одиночество! Долой все это пустое и унылое словоблудие, тем паче, что оно блокирует какое-то живое подлинное поэтическое чувство: будем биться с чужими общими словами, местами, сорняками, заглушающими молодые слабые произрастания. Оговоримся: если, конечно, в саму задачу автора не входило обыгрывание этих образов, ставших симулякрами».
Неочевидный совет: взгляните, как работает в стихотворении интертекстуальная основа. Да и работает ли вообще. В переводе на обычный язык – задействование чужого слова, цитаты. Всё же подлинное современное стихотворение тонко обращается с первоисточниками – не обязательно на каком-то наглядном уровне, не обязательно эти аллюзии эксплицитны, то есть открыты. Совершенно не нужно и «хвастаться» присутствием литературной культуры, да она одна и не делает погоды – взять поздние стихи Александра Кушнера, неважные по исполнению… Отдельный случай – автологическая поэтика, где, по Татьяне Бек, «Больно: поэтому без метафор: / Просто осина и просто вяз»: тут как раз нужно быть особенно внимательным – «наивное» письмо работает поверх традиции. Тут см. оговорку Олеси Николаевой о симулякрах в конце её патетического монолога. Отличные случаи интертекстуализации – стихи Бориса Рыжего, умеющие оставаться простыми и обманчиво доступными, несмотря на тонко встроенный в них культурный слой. А также Олега Дозморова, умеющего блестяще с этим обращаться. Впрочем, на эту тему у нас готово отдельное эссе о стихах Бориса Рыжего. Что же касается конкретного совета, как отличить, – неначитанность, отсутствие литературной культуры, изобретение велосипеда всё же маркирующие признаки. Да, иногда поэту удаётся преодолеть свою неграмотность благодаря таланту, но не стоило бы на это особо полагаться.
Долой открыточные, прикладные стихи. Взгляните на информационный повод – если он есть, то стихотворение, как правило, слабо. Это не равно посвящению или вообще теме (но подлинное стихотворение выходит за пределы темы; Андрей Родионов как талантливый поэт, отталкиваясь от публицистического «инфоповода» на злобу дня, создаст не публицическую заметку, но – поэтический шедевр). Думаю, тут добавлять что-то излишне.
Читайте, читайте! Больше читайте. Не только чужих стихов, но и лучших критиков, их размышлений о природе поэзии. И это не праздный начётнический совет – он важен в контексте нашей темы. Как говорится, ты можешь судить о 100-й книге, если прочитал предыдущие 99 (хотя этого для критика мало). Вырабатывать мгновенный, интуитивный взгляд на поэтический текст – важно, а особенно если вы всё же решили связать свою жизнь с редакциями, конкурсами, какой-то просветительской деятельностью (в случае активного литературного бытования это вас не минует, хоть вы решите треснуть от своего поэтического эгоцентризма). И в этом случае не понадобятся предыдущие девять советов – всё это вы будете схватывать мгновенно. Даже если в какой-то момент придётся дополнительно присмотреться к пункту 2… а ведь почти наверняка придётся. Как раз такое ощущение «непривычного» и «нового» в положительном ключе – безусловная радость. Чего вам и желаю – не скажу, что почаще, это всегда редкость, но всё же, всё же, всё же.
Удачи!