«Истинно благородный человек разговаривает верлибром.»
Первое, что нужно обсудить, это проблема свободы самого стиха – для чего и от чего он свободен? Морфология французского языка, из которого выполз собственно верлибр, несколько отлична от русской. Всякое французское слово ударно его последним слогом, и, вероятнее всего, именно поэтому в какой-то момент быть французским поэтом стало слишком просто. Стилистическая исчерпанность размера и рифмы к концу 19 века во Франции стала такой же популярной темой как в России, к примеру, сейчас. Таким образом, первая свобода очевидна – стих освободился от привычных размеров, рифм, форм, просто потому, что французское культурное сообщество сочло традиционную поэзию слишком скучной. Этот вывод вроде как на поверхности, но, по сути, это битая рекурсия. Нельзя просто взять и сказать, что «эта поэзия сломалась, несите другую», ведь другой поэзии у нас нет. И нравится кому-то это или не очень, настоящая поэзия не существует вне рифмы и размера, и на это есть определенные причины. Например, само представление о поэзии и поэтическом. Так что не хотите тратить время на пыльные каноны – «вон из профессии», конец дискуссии.
Поэзия – это искусство, одно из немногих настоящих искусств, одобренных божеством, что роднит ее, условно говоря, с магией. Абсолютный, идеальный поэт, это актуализированный логос, проще говоря – бог собственной персоной. Он может описать любое событие, явление или понятие, любым размером, на любом языке, с единственно возможными в каждом случае рифмами («размерами равными богу»). Каждая буква в этих абсолютных текстах одновременно и звук, и знак, и символ. Все это работает, метафорически выражаясь, как программный код, ни один элемент из этих текстов невозможно изъять, иначе текст перестанет работать.
Итак, эйдос любого стихотворения, это его всестороннее совершенство. Смысл, заключенный в совершенном тексте, абсолютен, многозначен и функционален, как магическая формула или заклинание, но в каком-то многократно более высоком смысле. Точность рифмы и ритма как будто верифицирует истинность содержания. Кроме этого, ритм и рифма – идеальная мнемоническая рамка для смысла, когда ничего нельзя перепутать или исказить, таким образом абсолютный текст конгруэнтен сам себе, содержание в нем равно форме, и в этом смысле он (в какой-то момент) равен еще и поэту.
Подобное переживание мы можем встретить у Пушкина – там что-то про одновременное осязание полета ангелов и трепетанья дальней лозы. Абсолютный поэт, способный породить абсолютный текст, в качестве актуализированного логоса видит одновременно все пространство и время и может его описать любым размером с идеальной рифмовкой. То есть, по сути, абсолютному поэту нет причины покидать границы традиционной поэзии, он в ее рамках может добиться абсолютно всего: создания и крушения миров, ну и так далее. Пока ему не придет в голову, что рамки поэзии сдерживают его абсолютность (эй, пишущие верлибром, узнаете себя?). Таким образом, за пределами рамок и ограничений классической поэзии, мы признаем верлибр единственным методом, способным на изменение некоего изначального порядка вещей, и не факт, что это изменение будет созидательным (назовем это апокалипсисом, мессия будет поэтом, или наоборот). Во что там можно внести изменения я не знаю, но пусть это будет какая-нибудь Книга Судеб или еще что-то не менее грандиозное, незарифмованный тетраграмматон. Хотя формальным питательным бульоном для развития верлибра стало развитие печатного слова: точность устной формы перестала быть единственным мнемоническим инструментом.
Второе, что нужно обсудить – кто есть то существо, которое на самом деле пишет верлибром? Возьмем некую противоположность абсолютному поэту, этот, назовем его, ущербный (в хорошем смысле) поэт, который на своей первой творческой ступени не может написать «обо всем как угодно», но может написать только «о чем-то хоть как-то». Минимально доступный технический размер, это, к сожалению, тоже верлибр, и в нем тоже присутствует некий апокалиптический вайб, но только в границах отдельно взятого персонажа (именно поэтому большинство верлибров у начинающих поэтов болезненно-тревожные). Начиная свой творческий путь с верлибра, такое существо как бы задается вопросом (перефразируя Мольера) - «а если я не могу писать в размер и с рифмой, что же мне остается?»
- Верлибр.
- «Николь,
принеси
баралгин
(заболела спина)
туфли,
ночной
колпак!» – это стихи?
- Да, сударь, только свободные.
Так господин Журден узнал, что является современным поэтом.
Третье, что нужно обсудить, это чем русский верлибр отличается от французского и прочих, и что является его методом и целью. Когда я слушаю верлибры Верлена в оригинале, они действительно звучат, как отчаянные попытки протиснуться меж суровых стен французского синтаксиса на свободу самовыражения. Русский синтаксис препятствием для самовыражения не является, напротив, он избыточно свободен, именно поэтому русскоязычный верлибрист просто обязан сперва возвести крепость классического размера, из которой он сможет потом сбежать, иначе кто ж ему поверит, что он вообще какой-то поэт.
Например, несмотря на то, что Грибоедов написал самый мемасный текст за всю историю русской литературы, да еще поперед Пушкина, он великим поэтом (да и вообще поэтом) не считается, а вот у Пушкина, чей Онегин немыслим без Чацкого, «Сказка о рыбаке и рыбке» вроде как «одна из вершин его зрелого творчества». Вы можете возразить, что эти тексты технически верлибрами не являются, но лично я считаю, что русский верлибр - совершенно особая вещь и нуждается в отдельном определении (и вот почему), а фарисеи и книжники могут дальше спорить на тему «является ли белый стих частным случаем верлибра».
В рамках деконструкции (или наоборот) русского верлибра, мы могли бы поговорить, почему нам так важны хорей и дактиль, и почему русский верлибр невозможен без панчлайна – но это уже другая история.