Чему можно поучиться после фильма Джима Джармуша «Патерсон»?
В кинематограф я заглядываю редко, будучи всецело – органически, иногда ограничивающе, – литературоцентричен. Поэтому предложение Андрея Войнова, который настоял на просмотре совершенно незнакомого для меня фильма в рамках своего лектория, сначала напрягло. А потом стало отличным выходом из зоны комфорта.
Фильм о поэзии. Фильм об одиноком поэте, не умеющем – не желающем? – пробиться к самому себе через информационные шумы. О поэте, который не просто пишет в стол, но даже не задумывается о поэтическом успехе.
Впрочем, мы толком не знаем, о чём он задумывается. Тут многое на умолчаниях, на недоговорённостях. Фильм – сама поэзия, пронизанная рифмами, ассоциативными перекличками. «Литература – не лекарство, она сама боль», вспоминая Чехова. Вот и Джармуш не очень-то падок на утешение и вообще всё определённое: он предпочитает ставить вопросы, открывая нам пространство загадок и интерпретационных домыслов
Фильм – своеобразная «Поэма без героя» (вспоминается, как невежественная читательница спросила Ахматову: «Говорят, вы написали поэму без чего-то?»). Не в том смысле, что рифмуется с эпическим произведением Ахматовой. Но в том, что героя как бы и нет, – есть шумящий, хаотичный мир, окружающий его. И в этом самоидентификация: каждый из нас – по крайней мере, в определённый период своей жизни, – окружён информационными шумами, обстоятельствами, не дающими пробиться поэтическому слову. Не просто в смысле успеха, но даже мотивации к «выходу».
Герой молчалив. Станет ли поэтом – в социокультурном смысле, а не одиноким стихоплётом? Сумеет ли высказаться? «Стихам мешает все. Все, что существует и движется. Быт, тарелки, скандалы за стеной, жара, звонки, алкоголь, отсутствие алкоголя. Потом еще стихи мешают, которые ты уже написал, и те стихи, которые пишут другие. И это, и то. И критика, конечно, тоже мешает. Но если стихи стоящие, они прорастут. Пробуравят все это и выползут», – заметил в одном интервью критик Евгений Абдуллаев. Выплывет ли из хора чужих голосов – если не в широкое общество, то хотя бы в мандельштамовское «чувство собственной правоты», уверенность? Отдельные эпизоды вроде бы на это намекают. Встреча с девочкой, которая не стесняется показывать свои стихи (кстати, жутко непедагогичная сцена: герой называет её «великим поэтом», не может не прийти на память Ника Турбина). Сцена с дракой, после которой ждёшь, что герой начнёт защищать себя и в творчестве. И, наконец, финальная сцена с отзеркаливающим поэтом – и разговор о городе, о поэтическом генезисе… Но финал остаётся максимально открытым – так, что меня, любителя недоговорённостей в поэзии, это даже разочаровывает.
Отдельной дискуссии заслуживают взаимоотношения с женщиной – любящей героя Лорой. Неугомонная, она по-своему заботится о нём, но заполняет пространство собой, перебивает, явно не интересуясь его стихами, да и ничем не интересуясь всерьёз, перескакивая с предмета на предмет. Характерно, что героиня не раз предлагает ему самому отнести стихи в копицентр, сделать копии блокнота (хотя действие фильма вроде бы происходит в компьютерную эру), – и в результате оба останавливаются перед блокнотом, съеденным собакой. Всё это свидетельствует о глубокой поверхностности героини. Вообще, в фильме – сплошные зеркала, и никто, ничто – не проявление, нет законченных характеров. Она так же не может найти себя, как и главный герой. Не знаю, повлиял ли на сюжет этого фильма рассказ Чехова «Попрыгунья», но не может не вспомниться Ольга, украсившая нелепостями часть своего дома (перечитайте, этот мрачный чеховский юмор великолепен, как улыбка неулыбчивого человека), особенно контрастная на фоне безмолвствующего героя Дымова, который суть Патерсон. Безумно смешная сцена в фильме с капкейками, которые готовит – и которыми вроде бы увлекается героиня. Сначала бесконечное повторение этого слова, потом оно становится трагикомическим. В финале эти капкейки материализуются: в какой-то момент они угрожают «затопить» пространство, вытеснить героя вещами материального мира. На противне они выглядят как множество замкнутых кругов – бесконечное кружение. Вновь движение героя по кругу зеркал, где есть все – нет лишь его самого.
Каждый из молодых поэтов – по-своему Патерсон. «Деточка, мы все по-своему Патерсон», перефразируя Маяковского. Смотреть, задумываться про обстоятельства, мешающие поэтическому слову. О поэзии, которая – вспоминая слова Евгения Абдуллаева – всегда вопреки. Но оказывается, что она-то и есть самое важное.