Кошмары «Конечной» и 12 лет с поэтессами: Егор Сергеев и его метавселенные
Егор Сергеев – один из поэтов «десятых», которому удается не выпадать из обоймы уже много лет. Его имя всегда на слуху: он сидит в жюри серьёзных литературных мероприятий, участвует (и побеждает) в конкурсах, ездит в туры и даже собрал арт-группу. Попробуем узнать, что из этого ему дороже всего, за что он хочет получить от государства медаль, над чем плачет и, конечно же, с кем захочет оказаться запертым в одной комнате.
— Сейчас все говорят о тебе, как о победителе Филатов Феста. Но давай вернёмся к началу — а начинал ты в 2010-х годах. Расскажи, какие преимущества были у начинающих поэтов были только тогда, а какие есть только сейчас?
— В начале 10-х годов сценическая поэзия переживала своё новое (очередное) рождение, а сетевая поэзия – выходила на широкую аудиторию. Почва для становления была, с одной стороны, удачной. С другой – когда люди слышали конструкцию «поэтический вечер», они, как правило, либо смеялись, либо закатывали глаза. То есть никакой инфраструктуры медийной не было вообще. Соцсети тоже работали совсем иначе: умирал ЖЖ, расцветал ВК – ещё без умной ленты. Механизмы продвижения были иными. Трудно сказать, когда было продвигаться легче, тогда или сейчас. Тогда паблик ВК мог расти сам, за счёт простых репостов, без всяких вложений. Но не было вертикальных видео, любое из которых может при удачном стечении обстоятельств привлечь на площадку автора тысячи людей, тоже бесплатно. Вывод – преимущества и сложности есть в каждом времени, вопрос в том, идёт ли автор в ногу с ним.
— Ты писал цикл верлибров. Он закончен? Какие прогнозы ты можешь дать насчет места верлибра в современной поэзии?
— Это не совсем цикл: я однажды запланировал написать 100 верлибров о любви и издать их отдельным сборником. Сейчас из 100 написано 18, если я правильно помню. Так что работы ещё много. Что касается самого верлибра – полагаю, своё место и свою традицию в русской поэзии он давно обрёл. Странно наблюдать, когда его до сих пор возносят на знамёна «борьбы с нафталином»: свой академизм и даже в какой-то степени свой нафталин у него уже тоже есть. Я также считаю устаревшей эту дихотомию – противостояние и взаимоисключение силлаботоники и верлибра. Конечно, литературоведы скажут лучше меня, но я скажу, как чувствую – в XXI веке главной формой в русской поэзии станет гетероморфный стих (прим. редакции - поэтическая форма, которая сочетает в себе рифмованные и нерифмованные строки, а также может не придерживаться строгого размера или ритма).
— Форма или содержание? Если бы нужно было ультимативно выбирать что-то одно для создания хорошего поэтического текста, на что бы ты сделал упор?
— Конечно, для поэзии этот выбор невозможен, как нельзя зачать ребёнка без слияния двух гамет. Поэзия – плоть от плоти, одно и другое (а также – что-то ещё), иначе она не существует. Но если допустить иное (мне сложно смоделировать это у себя в голове) – то всё же пусть будет форма, музыка формы. А содержание тогда оставим прозаикам.
— Насколько целесообразно в век максимальной персонализации поэтам объединяться в «стаи»? Какой смысл имеют поэтические кружки и сообщества в 2025 году?
— Я не знаю, насколько сейчас век максимальной персонализации. С одной стороны, непонятно, максимальна ли она – или дальше нас ждёт ещё большая атомизация общества, а позже – личности (некоторые философы описывают этот сценарий как ад на Земле). С другой – может быть, мы имеем дело скорее с деперсонализацией, и жажда стайности – попытка спастись от этого. В общем, это поле для размышлений.
Но поэтические сообщества существовали в разные времена, и во все времена имели свои плюсы. Обмен опытом, горизонтальные связи, веселье – в них потенциально немало хорошего для автора, в том числе современного. Но важно, чтобы автор был субъектен (представлял из себя творческую и информационную единицу) и без сообщества. В противном случае, сообщество не принесёт ему иной пользы, кроме сиюминутной, равно как и он сообществу. Но даже для субъектного автора сильно погружаться в поэтическое объединение – особенно в замкнутое (а все они рано или поздно тендируют к замкнутости) – вредно. Особенно это касается амбициозных авторов. Замкнутое творческое сообщество – почти всегда самоподдерживается за счёт исполнения принципа «нет гениев, нет бездарей». Для амбициозного автора это игра в пользу бедных. Но это и не значит, что он до он должен плевать в толпу. Наиболее совершенная форма существования сообществ, на мой взгляд – плеядность. Когда имеет место не закрытая тусовочка по интересам, а некая децентрализованная и деидеологизированная плеяда независимых авторов. Эта система поддерживается не за счёт сжирания авторского индивидуального ресурса (авторы могут быть лояльны к нему, но не нуждаются в нём) и не за счёт конкуренции индивидуальных авторов (нет предмета конкуренции), а за счёт ситуативного слияния индивидуальных авторских потенциалов – как творческих, так и информационных (медийных). Сетевая поэзия 10х существовала по похожим принципам, это позволяло независимым, в общем-то, авторам подпитывать друг друга, обмениваться идеями и аудиторией, не замыкаясь в кружок по интересам.
— Волшебное слово «вдохновение». Часто можно встретить мнение, что в поисках этого самого вдохновения творцы могут намеренно «ковырять себя палкой» и даже рушить свою жизнь. Делал ли ты так когда-нибудь?
— Вызывать у себя сильные (как правило, негативные) чувства, чтобы потом использовать их как материал для творчества – распространённая и очень деструктивная практика. Я бы сравнил это с автофагией (самопоеданием) – причём посреди продуктового гипермаркета. Это к тому, что во внешнем мире этой руды для творчества – неиссякаемые запасы, нужно только открыть глаза. За одну поездку в городском автобусе с открытыми глазами можно найти творческого материала больше, чем за месяц рытья собственных страданий – я убеждён в этом. Для меня всегда именно внешний мир был источником. Моя проблема в другом – порой кажется, что от этого нескончаемого потока чувственной информации вот-вот сойдёшь с ума. Он как слишком громкая музыка. Иногда хочется если не тишины, то хотя бы убавить звук.
— Приходили ли тебе когда-нибудь стихи во сне? Насколько точно и в каком объёме удавалось перенести их в реальность?
— Стихи не помню, чтобы приходили, хотя наверняка такое бывало. Но из моих кошмарных снов (из их локаций, общей атмосферы и даже конкретных персонажей) появилась «Конечная» – моя литературная метавселенная, работа над которой идёт с 2019 года по сей день. Почти все концепции и сущности этого выдуманного мира изначально родом как раз из снов.
— Как считаешь, может ли поэт быть по-настоящему хорошим прозаиком, или всё-таки Маяковский — это в первую очередь Маяковский (несмотря на его прозу), а от «Достоевский пусть пишет Идиота»?
— Да, поэт может быть хорошим прозаиком, если над своей прозой он будет работать как прозаик, а не как поэт, который решил написать прозу. Полагаю, что это важно: на мой взгляд, поэзия и проза (особенно ей большие формы) из общего имеют разве что буквы. Совершенно разные вселенные. Я на эту ловушку попадался – и терпел фиаско. Даже эссеистика далась не сразу. Чтобы писать рассказы или романы, поэту удобнее на время забыть, что он поэт. То же самое работает и со сценариями. С ними у меня получилось, а о большой прозе пока остаётся только мечтать.
— Какую самую большую ошибку Егор Сергеев совершил, как поэт?
— Каких-то больших судьбоносных ошибок не могу выделить. Но могу выделить множество тех, что осложняли или замедляли творческое развитие. Это такие ямы на пути автора, каждое попадание – болезненно и вредно для текста. Там полно всего. Заведомо неудачные или бесперспективные коллективные проекты и коллаборации с незаинтересованными/неподходящими людьми. Амбиции, бегущие вперёд возможностей: это приводит к невыполненным обещаниям и накоплению «долгов» перед читателями и самим собой. Излишняя резкость и несдержанность: когда сначала говоришь, а потом думаешь – это может приводить к разрыву перспективных связей и гибели хороших проектов в зародыше. Излишняя скромность, излишняя нескромность. Желание понравиться, желание не понравиться. Деструктивное поведение, запрещённые вещества. Зависть, ненависть, бесконтрольная похоть. Гордыня. Всё это – испытания, которые нужно пройти. Думаю, впереди их больше, чем позади.
— Ты когда-нибудь плакал, читая чужие стихи? Если да — что это был за текст или автор?
— Растрогать меня стихами – раз плюнуть. Я постоянно плачу над хорошей поэзией. Могу даже заплакать, просто вспомнив о каком-то тексте. Над какими-то текстами плачу каждый раз, когда читаю, то есть вообще не могу читать их без слёз. Например, стихотворение Жака Превера «Смотритель маяка очень любит птиц» или Дмитрия Гаричева «Мама топит по старой за Локомотив Москва», или ещё много-много чего. Я в этом плане прямо эмо. Я даже над своими стихами могу заплакать легко, в том числе на прямо выступлении – просто потому что читаю их, будто чужие.
— «Поэт в России — больше, чем поэт». Как бы ты описал разницу между, к примеру, Есениным и Бодлером? Если связать автора именно с локацией.
— Я понимаю эту фразу как манифестацию парадокса русского поэта. В нашей культуре поэт – самое парадоксальное существо. Поэт – это бездельник, это несерьёзно, это «найди уже себе нормальную работу», это балабол, пустозвон, мальчик-зайчик. Поэзия – это что вообще такое, какая-то неловкость, даже среди других искусств. Поэтам стоят памятники в каждом городе, именами поэтов называют станции метро, улицы. Поэтов изучают на всех стадиях образования, от яслей до аспирантур. Стихи поэтов – чаще всего первое или второе, что слышат русские дети от своих матерей. Наша культура текстоцентрична, наши чувственные и моральные координаты формируются по большей части литературой, в частности – поэзией. Не знаю, как в иных культурах, но в нашей – это так, вне зависимости от того, что мы сами об этом думаем. Даже сейчас это всё ещё так.
— Какая твоя главная социальная роль после поэта? Егор Сергеев в первую очередь — поэт, а во вторую — кто и почему?
— На этом втором месте было, кажется, уже много чего. Когда-то там был студент, когда-то врач, когда-то сын-муж-отец-брат. Сейчас сложно выделить и поставить на второе место что-то одно. У меня много сфер жизни и деятельности: эссеистика, сценаристика, бизнес, наука, музыка, уже упомянутая мной метавселенная, сейчас вот ещё арт-группа и какое-никакое культуртрегерство, прости господи (никогда не мог произнести это слово). Ни что из этого – не хобби, всем я занимаюсь серьёзно и в разной степени профессионально, всё имеет горизонт и вектор развития, всё либо монетизируется, либо приносит иные, нематериальные эквивалентные результаты. А есть ведь ещё и какая-то личная, человеческая жизнь. И ещё религия, играющая важную роль сейчас. Всё вот это вместе – одно большое второе место. Ничего нельзя убрать, ничего нельзя принизить, всё важно, всё подпитывает друг друга – это ансамбль. Только поэзия – важнее всего, у неё абсолютная власть, вето и приоритет.
— Сейчас ты в отношениях с Лизой Фиртич, она — тоже поэт. Назови одну самую трудную и одну самую приятную вещь в отношениях двух поэтов.
— И сейчас с Лизой (около 4-х лет), и до неё 8 лет – уже более 12 лет, получается, я в отношениях с поэтами женского пола. Требую медаль от государства и записывайтесь на курсы. А если серьёзно – кажется, поэту легче всего ужиться именно с поэтом. Кто-то, кстати, считает, что поэты могут быть вообще только с поэтами. Я не так радикально настроен, ибо знаю много других счастливых примеров. Что до сложностей – я не вижу таких вот специфических «поэтических» отношенческих сложностей. Все испытания, через которые приходилось проходить нам в отношениях – не поэтические, а простые человеческие. А вот специфические плюсы у поэтской любви есть: если твоя половина поэт, тебе не придётся объяснять, что ты вот сейчас, например, пишешь стихи, и поэтому тебя сейчас не нужно трогать. Поэт в этом смысле понимает поэта, и у него такой мув не вызовет обиды. А если вызывает – бегите, звоните в ООН, вас обманули.
— Вы с Лизой часто говорите о стихах и поэзии?
— Каждый день, если не каждый час – когда имеем возможность. И о поэзии, и об искусстве в целом. Это самая большая и важная тема. Ведь у нас много совместных проектов, к тому же она играет важную роль в моей медийной команде. У нас полноценный творческий тандем и соратничество, мы круглосуточно бок-о-бок на этой бойне.
— Ты советуешься с Лизой по поводу своих новых текстов, показываешь их ей? А она тебе?
— Нет, я ни с кем не советуюсь по поводу текстов. Показываю перед публикацией тоже крайне редко: как правило, Лиза видит текст уже опубликованным. В её случае всё (за редчайшим исключением) – так же, в этом смысле мы два абсолютно автономных автора. В нашем случае отношения – это вообще плоть-от-плоти творчество, один большой арт-проект, но они никогда не заходят на территорию самих стихов – территорию абсолютного одиночества и абсолютной свободы. Такой принцип оптимален.
— Есть ли в ваших отношениях момент конкуренции? Ведь такой часто бывает и не в «поэтических» парах, если оба занимаются одним делом.
— Слава Богу, нет. Творческая конкуренция губительна для отношений, она – замедленная бомба под их фундаментом. Я знаю, о чём говорю. Мы в одной лодочке.
— Тебе поставили условие: месяц быть запертым в комнате либо с поэтом, либо с врачом из отделения реанимации. С кем останешься и почему?
— Конечно, с поэтом. Требую также, чтобы поэт был красивой девой. И без интернета, пожалуйста. Куда переводить деньги? Заприте меня.