Лёха Никонов – легенда русского панк-рока и русской поэзии. Символ андеграунда. За что ему по-настоящему стыдно? Почему он хочет запереться в комнате, как Марсель Пруст? В чём разочаровался и верит ли в Бога? Беседа получилась по-настоящему философской (пару раз вам даже, возможно, придётся гуглить).
Беседовала Серафима Ананасова
С.А.:Ты не раз читал лекции о поэзии, обладаешь большим багажом знаний о литературе. Чувствуешь ли ты, что всё-таки ещё есть, чему учиться? Если да — учишься ли, у кого/чего?
Л.Н.:Не знаю, откуда у тебя впечатление, что я обладаю большим багажом знаний о литературе. Сомневаюсь. Я просто читаю – сейчас, конечно, меньше. Как и все. Раньше, до 2020, я читал книгу в день. Последнее, что читал – «К Урании», сборник стихов Бродского. Гораздо меньше, кстати, понравился, чем в молодости, слишком начётнический. Вряд ли я чему-то учусь у кого-то, только у жизни. Учиться – это дело такое… Надо скорее у собственного отражения в зеркале. Или у своих снов. Но смысла в этом никакого нет – всё равно они ничему не научат. Как и книги. Для меня написание стихотворения – это такой порыв, который я должен ждать. Вот я сижу его и жду. Накатывает – пишу резко. Потом всё откидываю и даже не смотрю на то, что написал. И только не меньше, чем через две-три недели (а то и месяц) беру этот стих и начинаю его редачить. Вычитываю всё ненужное, отрезаю. Очень редко добавляю что-то. Сомневаюсь, что я чему-то у кого-то учился. Для меня стих – это то, что ты уже пережил в моменте, а написанный стих – это просто отчет о том, что с тобой произошло. Этого отчета может и не быть. Ты можешь что-то пережить, написать стих у себя в голове и необязательно его переписывать на бумагу и публиковать, получать деньги… Это – дополнительная функция, прибавочная стоимость. Достаточно того, что ты пережил стих внутри себя. А уж если успел его записать, выложить, еще и заработать – замечательно. Но для меня главное не это, а чувство, которое ты проживаешь в момент сочинения. И этому ни у кого не научишься.
С.А.:Что сильнее всего мешает поэту? От чего, на твой взгляд, нужно избавиться или просто не допускать в свою жизнь?
Л.Н.: Да ничего не мешает поэту. «Всё полезно, что в рот полезло». Поэту всё нужно, вообще всё. Я не знаю, что может помешать в написании текста, не представляю. Даже смерть не всегда мешает поэту, сама знаешь – стоит поэту умереть, и его тексты сразу начинают печатать в гораздо больших тиражах, чем при жизни. Если это, конечно, настоящий поэт. Настоящий поэт вообще всегда вдолгую играет, у него нет блицкрига. Блицкриг это для Фадеева, для какого-нибудь Алексея Толстого… Вспомни Эдика Старкова. Ну что он при жизни? Нищета, наркотики, грязь. А после смерти… Все молодые группы сейчас репетируют его песни. Он выиграл. Но в своей реальной жизни он проиграл. Друзья считали, что ему не нужно всё это – грязь, наркотики – а вдолгую-то он, получается, выиграл. Поэтому он был прав. Ничто не может поэту помешать.
С.А.:Какой самый дикий и неприятный случай за всю твою карьеру был на концерте ПТВП или на твоих поэтических чтениях? Неважно, с чем связан: с организацией, с фанатами и т.д. Расскажи, пожалуйста
Л.Н.:Наверное, когда ПТВП менты забирали во время выступления на «Окна открой» (прим. редакции - фестиваль). Причём дикость всего этого не в том, что забрали – у них работа такая – меня прямо со сцены увели, заломали, посадили в свою машину. Я думаю: «Ну всё, сейчас все остальные группы перестанут играть, за меня впрягутся, скажут, мол, выпускайте его, мы играть дальше не будем». Ага. Все играли дальше. Только Андрей Владимирович Тропило (прим. редакции – звукорежиссёр, продюсер, издатель) прибежал меня вытаскивать. Если бы не его авторитет, меня бы не выпустили и увезли в отделение. В тот момент я понял, где нахожусь, что такое «солидарность» и как она проявляется в русской действительности. Это было для меня дико, но с того момента я стал смотреть на вещи гораздо трезвее и реалистичнее. Все играли дальше свой рок-н-ролл. Тоже самое происходит и сейчас.
С.А.:В последние годы ты писал много верлибров и даже говорил, что рифма не нужна. Изменилось ли твоё мнение сейчас? Какое место отводишь рифме в современной поэзии?
Л.Н.:Да, говорил. Лучше бы не говорил. Нужна рифма или нет – каждый сам для себя решает. Я говорил за себя, а не за других. Пишите, как хотите. Но рифма действительно давно ушла из европейской поэзии, это эмпирический факт. Она у нас таким рудиментом плавает, в нашем дискурсе. Но иногда вдруг озаряет твое существование, и ты такой: «Обязательно надо это записать». У меня последние стихи опять с рифмой, я на этот счет вообще не комплексую. В промежуток с 2019 по 2023 я писал большие верлибры, да, но всё равно – то тут, то там, как искра, вспыхивала рифма. Но есть у меня и «голые» верлибры. Рифма в верлибре может быть случайной, может намеренной – главное, чтобы она сработала, что-то сделала для читателя.
С.А.:О переводах стихотворений зарубежных авторов: можно ли, не зная языка, по-настоящему прочувствовать текст? Или читая переводы, мы всё-таки погружаемся в сотворчество автора и переводчика, но не в «чистый» текст?
Л.Н.:Я многих поэтов в переводах читал – и Рембо, и Элиота, и Шекспира, и Малларме. Ну как бы мы их читали без переводов? Что мне, французский язык учить? Или немецкий, чтобы Гёте прочитать? Преподаватели философии говорят, что Хайдеггера невозможно понять, не зная немецкий. Тоже самое с Гегелем. Мы читаем их в переводах – это ущербно, но это есть. А что делать? Думаю, что даже в переводе можно прочувствовать текст. Например, перевод Набокова «Пьяного корабля» (прим. редакции – текст Артюра Рембо) я до сих пор помню, наизусть знаю. У Мартынова тоже классный перевод этого стихотворения. Отличные переводы есть у Анненского. Но! Я не знаю оригиналов. Единственная возможность прочитать Шекспира – прочитать в переводе. Не знаю, хорошо это или плохо. Наверняка это хуже оригинала, но почему я должен отказываться?
С.А.:Если сравнивать твои самые ранние тексты и нынешние — какие бы основные отличия ты назвал? И в плане форме, и в плане содержания.
Л.Н.:Наверное, ранние мои тексты были выверены. Сейчас я неряшливее пишу, грязнее. В молодости мог писать один стих полгода, было время на это. Но мне нынешняя неряшливость даже нравится, я не страдаю от неё. Да, грубо, неряшливо, некрасиво. В молодости было красивее и гармоничнее. В общем, раньше я был более ответственным поэтом, ха-ха!
С.А.:Как ты считаешь, может ли талантливый поэт обойтись без сцены и всю жизнь прожить, никогда не выступая на публику?
Л.Н.:Конечно. Миллион таких поэтов. Сцена – это для денег, для того, чтобы ты понял, что твои стихи кому-то нужны. Обмен энергией – ни больше, ни меньше. Стихи отлично могут обойтись без сцены. А вот сцена без стихов обойтись не может. Как и всё остальное. Стихи – основа нашей жизни. Убери поэзию из прозы – вот, например, из романа «Мастера и Маргарита». Что останется? Голый каркас, остов. Ерунда, скука. И так с любым романом можно. Из кинофильма тоже попробуйте убрать всё поэтическое, останутся голые документальные факты. Да даже в документальном кино есть поэзия! Если это хорошее кино. Вот и всё.
С.А.:Взгляды человека меняются с течением жизни и с возрастом. В какой сфере произошла твоя самая кардинальная смена взглядов?
Л.Н.:Наверное, это касается любви. Во всём, что касается любви – и отношений между людьми. В последнее время я вообще взаимодействовать с людьми не могу, это доставляет мне самые настоящие мучения. Мне это не нравится. Я уже вообще хочу, как Марсель Пруст, оббить свою комнату пробковой хернёй и не выходить из неё. Для меня это абсолютный кайф. Я потерял все иллюзии в этом отношении и не вижу никакой социализации для себя. Мне нравится быть одному, одиночество меня прёт. А раньше, когда был молодым, хотелось тусоваться.
С.А.:Какого поэта ты считаешь самым недооценённым? Назови одного из ушедших и одного — из ныне живущих.
Л.Н.:Давай начнем с живущих: Григорий Куница очень хорошо пишет. Невероятная просодия, самобытный язык. Супер-поэт. Из ушедших – не знаю… Мне кажется, все оценены по достоинству. В наше время на всём стоит ценник, ярлык. На всех поэтов уже ярлыки повешены. Другой вопрос – правильные ли. Верлену с Рембо понравилась бы их репутация, Бродский бы тоже однозначно кайфовал от своей. Да он и кайфовал. Возвращаясь к живущим – Дима Гусев. Почти не читает публично, мало вечеров у него. Сейчас много недооценённых, тех, кого народ не знает. Но рано или поздно узнает. На самом деле все, кого мы считаем недооценёнными сейчас, просто играют вдолгую, я про это уже говорил выше. Есть поэты блицкрига, которые сейчас зарабатывают, как когда-то Некрасов, и плевать им на всё. Но кто сейчас читает Некрасова? Никто. Каждый получил и получит по заслугам.
С.А.:В какой момент ты чувствуешь самую сильную эмоциональную мясорубку: до того, как написал новый текст, в процессе или после?
Л.Н.:Самая сильная мясорубка – в процессе. Когда пишу. Для меня это самое главное чувство. В момент написания стиха ты находишься в дазайне, как и в момент нахождения на сцене. А ещё секса или драки. Нет ни прошлого, ни настоящего, ты живёшь в тут-бытие, не отвлекаясь ни на что. Только в момент написания стиха! Это может длиться очень долго, а может пройти быстро, но этот момент важен. На сцене такой момент происходит дольше, когда играешь рок – у тебя полтора часа дазайна. Это халява, такого нигде не получишь. Потому на сцену и ломятся все, за этим чувством.
С.А.:Ты являешься кумиром для очень многих людей, из разных поколений. Чувствуешь ответственность перед поклонниками? Мол, «в тексте или в соцсетях я сказал вот это, а если они воспримут это как пример или призыв»?
Л.Н.:Ответственность… У меня есть стих на эту тему, очень старый. Вставь его в мой ответ. Это всё, что я думаю на этот счёт. То, что я являюсь кумиром для людей разных поколений… Это всё «сейчас». Это не имеет никакого значения для поэта, подарок Аполлона. На самом же деле кто он есть, этот поэт, узнаётся только после его смерти. Никакого блицкрига!
Ответственность?
Оставьте - это же брелок
сияющий в ночи,
цветной мелок,
на стенке лифта
нарисованные буквы...
я столько времени растратил.
И понимая человеческий язык
я перестал в нём видеть содержание
и хоть какой-то смысл.
Одно лишь оправдание
придумано для вас или для них
- Ответственность?
- Оставьте. Это стих.
С.А.:Многие молодые поэты подражают тебе в своём творчестве. Что ты чувствуешь и думаешь, когда читаешь кальку на свои собственные стихи?
Л.Н.:Невероятный стыд я чувствую. И унижение. Я их слушаю и думаю: «Боже мой, неужели я действительно так кричу? Неужели у меня действительно такая… грязная, непристойная поэзия? Неужели я ассоциируюсь в глазах людей вот с таким нарративом?». Меня это пугает. Но отражение в зеркале всегда пугает, особенно в старости. Так что каждый получил то, что заслужил. Может, действительно я – именно тот, каким отражаюсь через своих подражателей? У меня нет ответа.
С.А.:Ты веришь во что-то? В Бога, в высшие силы или может у тебя есть какое-то своё определение?
Л.Н.:Мне кажется это настолько интимное чувство… Когда человек говорит «я верю в Бога!», а потом делает какую-то подлость… Мы говорим ему «подожди, ты же в Бога веришь». Или наоборот, когда кто-то говорит «да я видал этого Бога! мне никто не нужен, я сатанист» - а потом мы видим, как он помогает детям, слабым и ведёт себя достойно. Думаю, человек – это динамическая система. Сегодня ты веришь, завтра можешь не верить, а послезавтра снова поверишь. Сейчас я безусловно верю. Меня бьют эпилептические припадки, за этот месяц уже было трижды. Эпилептический припадок – это инициация, ты умираешь и рождаешься заново. Вот и подумай, как человек тогда будет относиться к инобытию? Уж если не с верой, то как минимум с доверием.