В предисловии к переписке Райнера Марии Рильке и Марины Цветаевой, опубликованной под редакцией Константина Азадовского, я увидела цитату Михаила Бахтина о лирике, которая может существовать только в атмосфере звукового неодиночества, то есть там, где возможна хоровая поддержка.
Преподавание литературы всё-таки формирует вектор зрения: ты начинаешь видеть город не столько как географическое пространство, сколько как место с высокой или низкой амплитудой культуры. В этом смысле конечно, сложно найти топосы, равные Петербургу или Венеции, сформировавшие сверхтексты литературы, однако только ленивый не говорил о них. Гораздо интереснее наблюдать, как развивается словесность в маленьких городах, которые, несмотря на тенденцию массовых застроек, сохранили провинциальный флёр. Ещё интереснее размышлять над тем, как парадигма текстов концентрируется вокруг определённой локальной оси, как формируется идея места, его мифологизация.
Я сейчас буду хрестоматийна: Дагестан уникален сложившейся на относительно небольшой территории полиэтнической культурой. Русский язык здесь, разумеется, играет главенствующую роль, но тем не менее, мы – люди ментального пограничья. Сейчас, помимо проблемы сверхтекста, меня интересует и вопрос о становлении типа творческой личности в локальном контексте. Ещё лет пять назад я об этом не думала. Но последние два-три года изменили всё. В Махачкале начала формироваться литературная и, в частности, поэтическая, среда. Меня могут упрекнуть в том, что в нашем городе и раньше звучали «поэты». Да. Но речь идёт не об «одиночках», а о целом дискурсе, о диалоге.
Помню (довольно фрагментарно, по причине энной давности) лирические собрания при Союзе писателей, напоминавшие заседания ЦК: бессменный президиум или массивный стол. Я сейчас пишу это, а в голове булгаковский МАССОЛИТ. Думаю, вы поняли. А если нет, читайте у Михаила Афанасьевича. Имеет место.
Потребность звучать – примета нашего времени. Так случилось, что в Махачкале молодые люди стали читать стихи на улицах: кто с балкона того же Союза писателей, кто на площади… С недавних пор местные власти по праздникам выделяют ребятам площадку. У артистов своя зона. И у литераторов теперь – своя.
Долгое время нас – дагестанцев – считали, как правило, спортсменами, а сегодня я приезжаю в Петербургский университет и показываю своему научруку Андрею Павловичу, как в центре Махачкалы больше ста человек слушают стихи Бодлера (когда-то скандальные даже для французского изощрённого читателя). Не просто слушают. Но и обсуждают.
Я вспоминаю слова Бориса Эйхембаума о Петербурге: «…здесь нельзя жить, здесь нужно иметь программу…» Это тот случай, когда место задаёт ритм, определяет темп, «строит» вас, а лучше сказать – «выстраивает». Махачкалинская атмосфера последних лет – бешеная и хаотичная заставляет меня думать, что мы подходим к чему-то большому, к чему-то пугающе значимому, а перед этим пытаемся в срочном порядке воздвигнуть «Монмартр» на улице Буйнакского… Не стоит здесь иронизировать. Нам нужно это пережить в силу того, что ранее мы этого не переживали.
Видите ли, вы приезжаете в наш город, и вас захватывает поток: поэтические вечера, лекции, книжные клубы, концерты, квартирники, выставки, спектакли... Я пишу не о комплексе мероприятий, выполняющихся «в соответствии с планом по развитию культуры»… Отвечу стихом Хименеса: «Нет, нет, нет, нет, нет...» Большинство самых интересных событий Махачкалы существуют вне официоза, и это замечательно! Думаю, оппозиция всему выхолощенному, вымуштрованному, вымученному и стала толчком к тенденции «соборности» в молодёжной среде. Кажется, в 22 или 23 гг., Морфей Мусаев, Мария Омарова, Кара Мутаева Алан Мусаев и др. (могу где-то быть неточной) стали посещать поэтический семинар при Театре поэзии.. У ребят даже была попытка организовать своё объединение, которое они назвали «Шираз». Затем Морфей и Амрах Курабеков (наш соотечественник, а ныне – студент РГИСИ) запустили свой театральный проект «Les Misérables» (сейчас он называется «ICCRUŠIN»). Независимый театр представил этюд о Верлене и Рембо, короткометражный спектакль «Заблудившийся трамвай», а также постановку «Чернозём» (по мотивам «Воронежских тетрадей» Осипа Мандельштама). С «Чернозёмом» вышла драматичная история. Его запретили показывать в Театре поэзии. Однако позже в разговоре с Морфеем мы пришли к выводу, что спектакль сам отринул чуждое место – бархат, золото и канделябры. Зато на новой сцене, которой послужила площадка арт-пространства «Атмосфера», всё сложилось. Мандельштам звучал там, где, он хотел и должен был звучать.
Отмечу здесь и то, что с каждым годом мы обнаруживаем новые #приютыбродячихсобак – места, где можно почитать, послушать, обсудить. Это и ДК «Темп», и Дом (15), и Город 1857… а вот прошлым августом все вообще внезапно решили уехать в Дербент на электричке. Прибыли, выбрали холм над миндальными садами и устроили несанкционированный «концерт».
Одна моя «коллега» однажды в своём паблике написала об «адептах поэтической тусовки» нашего города. Сначала эта филиппика, в силу своей необоснованности, вызвала у меня недоумение, а затем я даже обрадовалась – раньше никто не писал «тусовка». А сейчас даже самые пристрастный Зоил признаёт: среда есть, и это значит – мы идём в большую литературу. Дальше хоть трактаты пишите критические, можете метать молнии или икру, да делайте что угодно.
Август 2024. Я только записала триптих «Сны о Флоренции». Раздаётся звонок. На том конце провода – поэт Индира Зубаирова. Она знает, что я почти не публикую свои «тексты» и – тем более – не читаю их. Но ей чудом удаётся уговорить меня выступить 24 числа в «Городе 1857». Вместе со мной будет пятеро – сама Индира, а также Хизри, Серена, Сабир и наш мэтр – Фазир Муаллим. «Город» заполнен зрителями. Люди стоят – мест просто нет. Здесь все – от художников и режиссёров до туристов и гостей из Италии. В финале говорит мой учитель, Муса Асельдерович, кажется, в этот вечер он не будет устраивать разбор полётов, как сделал это год назад – на турнире поэтов: напряжение в зале было таким, что все три последующих дня меня одолевала температура выше 37 градусов (по всем канонам жанра – я – дама кисейная). Муса Асельдерович – тот, кто не будет впадать в экзальтацию от всего, что человечество зовёт «рифмой» – он разложит вас нещадно, и поэтому, впечатлительным девам и печальным юношам к маэстро подходить противопоказано. Не случайно, нашумевший спектакль «Я вернулся в мой город…», автором которого выступил режиссёр Дмитрий Павлов (Санкт-Петербург), начинался при участии Мусы Асельдеровича: наши с Морфеем Мусаевым, Фазиром Муалимом и Саидат Лугуевой стихотворения слушал он. И уже потом сложилась вся эта музыкально-поэтическая история временных и пространственных переходов.
С Индирой мы познакомились весной 2023. К тому времени о ней знали в городе, у нас на кафедре несколько раз упоминали её и другого автора – Магомеда Мусаева.
Она пригласила меня на открытие «Литературного ЦЕХА» – её творческого проекта. Тогда моя новая знакомая объяснила, что намерена создать площадку, объединяющую всех, кто хочет писать. Индира планировала приглашать филологов в качестве критиков стихотворений, прозы и (если получится) драматургии, а также экспертов будущих мастер-классов. Я помню, что предложила литературные вечера, в рамках которых мы могли бы рассказывать о знаковых именах мировой словесности. Так появилась серия «Гений места». Мы говорили о городах в отечественной и зарубежной поэзии … Мы придумали к каждому мероприятию снимать тизеры, в которых принимали участие наши ребята – Алан, Морфей, Амрах, Амир… Мы также придумали публиковать яркие афиши…
Махачкала не сразу приняла этот порыв – консерваторы и радикально настроенные лица очень агрессивно реагировали на анонсы в социальных сетях. Вечер «Башня из слоновой кости. Гюстав Флобер» вызвал дикую полемику, но это, в свою очередь, привлекло и новых зрителей. И если первые встречи посетили 40-50 человек, то последующие – больше сотни.
Не менее негативно порой нас оценивают некоторые блогеры и их «аудитории»: у кого-то появлялись претензии к глубине (высоте и ширине и не той букве в афише), кто-то плевался ядом (я ушла на девятнадцатой минуте), кто-то посылал нас в Ад, а кто-то пытался провоцировать спикеров. Так было, когда Алан Мусаев рассказывал о процессе над Бродским, а женщина, сидящая в первом ряду, начала обвинять его (Алана) в том, что он косвенно указывает на нашем время. Но, признаться, нам откровенно всё равно, поскольку мы полны планов и трезвого понимания того, что вырасти можно только тогда, когда что-то делаешь. А вот упрекают нас те, кто вообще не делает ни-че-го.
Знаете, если раньше литературное творчество в городе существовало как-то автономно, в пределах узкого круга, в пределах замкнутого круга, и подразумевалось как нечто элитарное, допустимое только в красные дни календаря и на школьных конкурсах декламации, то сегодня картина совершенно иная. Поэтическое слово зазвучало, оно органично вплелось в наше пространство. У авторов постепенно набирается своя аудитория, и она не только местная. Вступление в творческое объединение «Собака» стало точкой отсчёта для перехода на новый – всероссийский уровень. «Собака» увлекла ребят (Муминат Абдуллаеву , Морфея и Алана Мусаевых, Сеню Костюка и др.) – так, что они стали читать своих современников, слушать их, реагировать. Именно в таком диалоге и рождается литература.
Напоследок оставлю одну заметку. Я – лицо пристрастное и могу ошибаться, но всё же рискну. В сентябре прошлого года журналист и прозаик Арсен Сахруев провёл встречу под названием «Махачкалинский мыслеобраз». Впервые я стала свидетелем того, как публика размышляла о том, как ощущается современная Махачкала на визуальном уровне, на уровне звуков и на уровне запахов. Для меня важнейшим процессом культуры является становление локального текста. По ряду причин мы сегодня не можем говорить о махачкалинском. Но в творчестве Морфея, Индиры, Алана, Арсена и др. я вижу попытку осмысления пространства, я вижу попытку создания той мифологической канвы, которая (возможно) впишет эту (уже не) глухую провинцию у моря в мировую литературу. Но за горизонтом рождается рассвет, и Шахерезада прекращает дозволенные речи.
Аида Бабаева, Махачкала, февраль-март 2026.