Писатель второго сорта
Сегодня профессия литературного критика для многих советский рудимент-пугалка (Ермилов-Латунский), либо гибрид рекламного агента и писателя «второго сорта». А еще герой анекдота, который хорошо писал бы романы сам, если бы мог, и литконсультант для практикующего молодняка. Живой памятник ушедшей на дно Атлантиде, хранитель большого писательского мифа, словом, некто, связующий две эпохи, но сам по себе… несуществующий. Наверное, кроме Галины Юзефович да Валерии Пустовой, даже читающий, но не пишущий интеллигент никого особо не назовет. Потому что преимущественно такой специалист «держится» для внутреннего пользования: для авторов, которые хотят узнать о себе больше / продаться быстрее и дороже, благодаря мудрым советам по улучшению или просто газетным дифирамбам; для обучения молодых семинаристов азам мастерства; для обслуживания «толстяков», выходящих небольшими тиражами. На литполе принято осуждать критиков-«продажников», небезвозмездно исходящих мёдом по поводу десятого романа приевшегося модного автора (негативное развитие жанра, по определению Бориса Кутенкова). И напротив, суровый критик-коуч, беспристрастный, владеющий инструментарием, ориентирующийся на просторах книжного рынка и в путанице литературных тенденций, словно бы более уважаем, хотя беден и наживает врагов. Кроме того, это, что называется, профессия-дефис. «Критик-литературовед», «критик-редактор», «критик-обозреватель», «критик-педагог», а в чистом, классическом понимании – академическая критика, скорее всего, в прошлом. Критики ведут литературные семинары, чаще поэтические – например, Г.И. Седых в Литинституте, А.Э. Скворцов в Липках. Критики ведут телепередачи, та же Валерия Пустовая. Они работают в малом жанре, издавая «мимолетное», как Ольга Балла. Они выпускают журналы, взять Валерия Шубинского с его «Квартой». Они рецензируют всех и вся, собирая мозаику литературной картины эпохи, как Лев Аннинский, доживший до новейшего времени. Однако сегодня уже не существует фигур наподобие Николая Добролюбова или Александра Герцена, способных создать полноценный противовес крупному писателю и, что важнее, воспринимаемых литсообществом на равных. В номинациях литературных премий пункт для критиков то есть, то нет. В резиденциях их приглашают не часто и как бы из вежливости. При приеме в союзы писателей… Словом, не будем углубляться в обиды. Некоторые из писателей (оставим в стороне разговор об их собственной художественной ценности) именуют критиков «лакейской», и это самый мягкий из эвфемизмов. Звучит лучше, чем «паралитература», наверное, но в действительности существует и художественная критика, и пограничная с литературоведением, а не только «обслуживающий писателей аппарат». Ведь мы же не говорим о нон-фикшне, что это прислужник исторической отрасли, тогда как критику задеть может практически каждый. Но все же сей род литературы, род профессии, род образа жизни абсолютно неистребим. Почему?
Характер персонажа: «говна какая»
Не знаю, есть ли необходимость вспоминать старый анекдот, когда извозчик останавливается, чтобы подвезти чиновника, и спрашивает, какого чина он будет. «А я, батенька, литературный критик», – отвечает дядечка. «Эт что ж такое?» – удивляется мужик. «А вот напишет какой писатель книжку хорошую, а мне заплатят, и я ее руга-а-аю!». «Ишь ты, говна какая!» – изумляется извозчик. В действительности вовсе не дурной нрав и не потребность громить всё и вся делают человека представителем этого древнейшего занятия. Да, были Ермилов и Книпович, но ведь были Кожинов и Лакшин. Безусловно, как говорит Борис Кутенков, «критик – это определенный тип мышления». Вовсе не любой (плохой) писатель / поэт, брызжущий ядом на окружающих, может стать подобным специалистом «из вредности». Конечно, есть авторы, известные своими нападками на литпроцесс, скажем, юный Константин Шакарян или маститый Константин Комаров. Разумеется, мы не касаемся их поэтических опытов, но очевидно, что присущий им негативистский запал на страницах «толстяков» в полной мере изливается на авторов и читателей за весьма умеренную плату. Эти два критика скорее подтверждают истину о необходимом для равновесия зле и неистребимости природы человеческой, мысль, что ермиловы никогда не вымрут, каким бы ни был строй. Однако большинство современных критиков – совсем другие. Это рефлексирующая, аналитическая критика Ольги Баллы или уходящая в литературоведение манера Валерия Шубинского, остроумные наблюдения Евгения Абдуллаева, живые и точные определения Бориса Кутенкова, наконец, академический нейтральный взгляд Владимира Козлова. Продающая, коммерческая критика Галины Юзефович, кстати! Но что же говорят о себе сами критики? Ольга Балла написала известный пассаж о том, что сам по себе критик-филолог мало кому интересен – важен предмет его исследования. Вторит ей и поэт и редактор Алексей Алёхин: по его мнению, рецензент далеко не главное лицо литполя, ценностью являют поэт, романист, вот и до́лжно привлекать внимание к ним в первую очередь. Кто-то смиряется с «великодержавным шовинизмом» «настоящих писателей». А кто-то бунтует, как Елена Сафронова, ведущая передачи «ПрозаТекст», медийная фигура и популярный критик: помещение критики в «фойе» литературы представляется ей оскорбительным. Вообще, было бы любопытно узнать, что думают о подобном занятии молодые, а не «сложившиеся» авторы. Не провести ли опрос?
Исцелися сам, учителю
Не секрет, что многие специалисты, известные как филологи, литературоведы, критики, – в современной реальности это смежные, нередко сливающиеся профессии, – начинали как поэты или романисты, даже и драматурги. Однако сформировались, стали известны совсем в другом качестве. Не буду называть имена по понятным причинам. «Поняли, что чужой текст куда интереснее собственного», – как сказал какой-то деятель культуры. Не всегда чужое вытесняет свое, бывает, что профессионал развивает дополнительные области: например, Евгений Абдуллаев (Афлатуни) также и неплохой романист; Борис Кутенков известен в равной мере и как поэт, и как критик; Константин Шакарян очень неплохой литературовед (о, почему они не оставили его там, как говорится в американской комедии). Но одно дело, когда «любовь к чужому» делает человека журнально-газетным обозревателем, работником «взрослой» сферы. Здесь нередки и утилитарные, меркантильные мотивы (мы живем не на небе, а на земле, как говорила героиня советского кинематографа). Совсем другое, когда он «учительствовать идет», то есть выбирает педагогику. До сих пор существует негласное, но жесткое разделение на профессионально-журнальную и семинарско-институтскую критику, то есть внешнюю и внутреннюю. Кого-то может возмущать такая иерархия, но этот мир придуман не нами. Как бы современность ни топила за сетевые радости и визуальный формат, все равно существует некая система, не то что академическая, но устоявшаяся, и автор (поэт, романист, драматург, литературовед и даже критик) неизбежно с ней соприкоснется. Если он хочет наполнять собой не только паблик вконтакте, но и книжный рынок. Понятие семинарской критики (Липки, Химки, Зимняя школа в Сочи, Литинститут и другие выездные / стационарные «обучалки», чаще на гососнове) – порождение еще Серебряного века, когда возникли первые литстудии, «Звучащая раковина» Гумилева, Брюсовский институт и так далее. Здесь мы не будем углубляться в историю писательских курсов. Скажем лишь одно: поэт-критик – наиболее вероятный наставник на таких семинарах и в прошлом, и в будущем. Валерий Брюсов и Николай Гумилев, Иосиф Бродский и Михаил Светлов, Дмитрий Воденников и Игорь Волгин, Борис Кутенков и Александр Переверзин.
В моей голове или на самом деле
В профессиональном сегменте всё иначе, нежели в учебном. Там преобладает издательско-редакторский взгляд, а принадлежать этот взгляд может и историку, и общественному деятелю, и жанровому писателю, который в данный момент критически вас оценивает. Да, именно вас. И эта оценка может кардинально отличаться от той, что вам дали на семинаре. Даже дилетант легко заметит, что в современной реальности между семинарской мастерской и издательско-редакторской нишей (почти) отсутствует смычка, которая хотя бы условно существовала в советское время. Тут есть плюсы, есть минусы, но истина заключается в том, что нередко именно критик с его дефисом «редактор», «издатель», «переводчик» решает вопрос о публикации произведения. Как и влияет на его восприятие ленивым и нелюбопытным читателем, которому легче прочесть небольшую статью, чем книгу. Иными словами, критики по-прежнему являются «инфлюэнсорами» и «культуртрегерами» литполя, связкой между аудиторией и автором, хотя и не совсем в советском качестве, когда они вели еще и политические игры. А это, как мы видим, не совсем «лакейская». Отчасти на практике они являются тем смазочным механизмом, благодаря которому вращаются шестеренки литпроцесса. Нет, не истории литературы, конечно, – это дело научных работников. Но, определенно, их роль не сводится к припеке сбоку, как недальновидно рассуждают некоторые авторы большой книги. Да, современный журнал вряд ли отрецензирует ваши стихи или прозу, если вы пошлете их, как молодой автор, ему на почту. Хотя раньше внутреннее рецензирование существовало. Те рецензии и обзоры, которые сопровождают выходящие номера, касаются уже известных или премиальных новинок. Также и модное издательство с небольшой вероятностью будет рецензировать / писать отзыв на посланную вами рукопись. Хотя у большинства премий внутреннее рецензирование есть. Поэтому столкнуться нос к носу с критиком, работающим в профессиональной сфере, даже и прочитать его внутреннюю рецензию на себя, есть вероятность, если вы профессиональный писатель. Остальных ждет критик семинарского формата.
Детская, лягушатник, к вопросу о справедливости
Итак, критик, с которым вы встретитесь на семинаре, будь это литинститутский семинар, выездная школа или частная литературная мастерская, нередко при том поэт, редактор, педагог, колумнист и так далее. Единственное, что его в идеале объединяет с критиком «большого океана» (даже если человек одновременно преподает студентам и работает в журнальном зале, вынужден быть «двуликим янусом») – это общая начитанность и работа с «текучкой». Поскольку цель семинара – обучение, а не продвижение, реклама, изучение, популяризация – или напротив, осуждение, «припечатывание» явления, – то и методы у семинарского критика совсем другие. Он использует теорию (они бывают разные, в зависимости от традиции, которую представляет критик) как образец и инструмент. А не как шпицрутен, которым прогоняют по газетному строю некоторые публицисты модных писателей в известных изданиях, умолчу о названии. Семинарская критика – гуманная и понимающая, прислушивающаяся к автору метода, а вовсе не выбивающая из него пух и перья дубинка. Я принадлежу к тем счастливым и редким людям, которым в годы литучебы не довелось столкнуться с педагогической неадекватностью. Максимум стоны С.Н. Есина о глубокой вторичности производимого мною и мольбы никогда не писать стихов от Ольги Тузовой. Некоторым повезло намного меньше. Запреты писать без пунктуации вплоть до угрозы отчисления. Обвинения в упадочности и требования духоподъемности от меланхолического лирика. Ехидные замечания, что бесконечная начитанность автора словно бы утекает в никуда, в качестве продукта оставляя стишки для детей-дошкольников: и для этого мы его шесть лет обучали? Словом, гуманизм семинарской критики часто лишь теоретический постулат, но важно соблюдать его. Доводилось ли мне видеть теорию, приводимую в жизнь? Да, однажды я наблюдала коммерческий семинар, на котором ругать авторов запрещалось, максимум немного исправлять. С терапевтической точки зрения считаю это более верным. Как насчет убеждения, что лишь честное и строгое обучение способно «вычленить» и выучить талантливого и потенциального писателя? В действительности лишь Господь знает, что из кого выйдет, и критик, даже если он мастер семинара, ни в коем случае не должен брать на себя эту роль. Ни в коем случае мастерская не должна превращаться в линчевание избранного всем скопом «бездарного» бедолаги, в том числе в чатах. Доводилось недавно видеть эту печальную, в высшей степени позорную картину: почвенника, пишущего довольно просто, ближние едва не разорвали за «графоманство». Мастер лениво пристрожил, наконец, аудиторию, некоторое время пронаблюдав с удовлетворенным любопытством эту панораму. Надо ли говорить, о насколько низком нравственном уровне вполне взрослых людей говорит подобное явление? С другой стороны, и воспринимать похвалы семинарских ведущих как априорную истину опасно. Потому что впоследствии «приговор» модного толстого журнала может стать «ударом судьбы», тогда как это всего лишь две несходные точки зрения.
Как проходит процедура
Семинар может строиться как единство равных и непохожих; как авторитарная школа; как использование одного поэтического метода; по принципу «пусть все цветы цветут»; с активным штудированием книг и сочинением сонетов – и вообще не строиться никак. Однако в обсуждении подборки обычно участвуют все – и мастер, и учащиеся. Эта прототипная, архаическая модель все равно сохраняется, неважно, назначаются ли оппоненты, высказываются ли по кругу, есть ли нападение и защита, приглашенный журнальный критик и так далее. Цель обучающего семинара – не довести полученные стихи теми или иными способами до «кондиции» публикуемости их в журнал. Так бывает, но так быть не должно. Автор имеет право написать себя сам. Пройти школу и внутренний путь, прочитать книги, получить советы по его манере и склонностям. А не быть подогнанным под условные удобоваримость или актуальность и затем втиснутым в дружественный, очень кстати, вестник. Обучающийся – это приоритет в системе мастерской, и задача семинарской критики – изучить его, увидеть, понять, почувствовать. Вырастить, создать среду, а не прихлопнуть, сделать табличку или разместить в печати. Одна из проблем критики – это ее субъективность. Поэзия не совсем алгебра. Ее законы неоднозначны, поэтому критик в данном случае – это не математик или оценщик, а носитель знаний, контекста, вдохновитель, предсказатель. Безусловно, он практик, поскольку имеет дело с литсредой и с «текучкой», не только с книгами, но и с писателями, иногда это очень жизненный опыт побоев в переулке, получения злосчастной газетой по башке. Но все же, наверное, это кусочек реальной, а не теоретической жизни, соприкосновение с литературным миром, как он есть, что тоже важно для студийца.