Десять литературных «гиков»
Литературный «гик»… У вас наверняка возник вопрос, что это за зверь, — мне и самому пришлось обращаться к Гуглу после интересного предложения Андрея Войнова написать эссе на эту тему. Словарь даёт такое «компьютерное» определение: «Человек, глубоко увлеченный современными технологиями, компьютерными играми, наукой, комиксами, настольными играми или кинофантастикой. Это фанат, член фэндома, который не просто потребляет контент, а погружается в тематику».
А в литературе синоним этого слова — подвижник. Или «домочадец литературы» — определение, данное Мандельштамом в ироническом контексте, но употреблённое одной из наших гиков, Татьяной Бек, вполне серьёзно. Тот, кто не мыслит себя без литературы — и, более того, любит её деятельно. Можно было бы сказать «культуртрегер», хотя знаю, как многих раздражает это слово (вспомним его исконное значение: «В современном контексте слово часто используется в ироничном или саркастическом смысле для описания навязчивого «насадителя» культуры, а исторически обозначало колонизаторов, прикрывающих эксплуатацию цивилизаторской миссией» («Викисловарь»). Однако синонимов ему не находится: сказать о себе «просветитель» всё равно что сказать, что ты хороший человек, перефразируя Роберта Фроста.
В общем, так. В сегодняшнем обзоре — десять энтузиастических чудаков, думающих не только о себе любимых, но и о других, — и обладающих своеобразным даром предвидения. Собственно, критик в каком-то смысле равен библейскому пророку: цену его делам понимаешь, когда сбываются его слова (а в случае культуртрегера — и дела). Все дела людей, перечисленных в этом обзоре, — и наших современников, и уже ставших классиками, — проросли в будущее: либо в виде сбывшихся прогнозов, либо — что ещё материальнее — книг, повлиявших на культуру, учеников, выращенных под заботливым крылом.
Татьяна Бек
Её имя часто мелькает на страницах наших эссе. Но что известно широкому кругу читателей (насколько вообще можно сейчас применять это понятие) о Татьяне Бек?
Учитель, беззаветно поддерживавший на ранних порах многих состоявшихся ныне поэтов — под её крылом начинали Максим Амелин и Ольга Иванова, Иван Волков и Надя Делаланд, Мария Степанова и Евгений Лесин. Да и многие другие не последние для культуры люди. «Она любила своих авторов. Любила своих друзей. Любила своих учеников, и нам трудновато было не впасть в зависимость от её внимания. Она, конечно, была авторитетом в критике и поэзии для молодых…» (Инга Кузнецова).
С теплотой и симпатией о стихах Бек говорят авторы, исповедующие другие поэтические принципы, — «авангардист» Ольга Логош, «традиционалистски» ориентированные, но более суггестивные Надя Делаланд и Инга Кузнецова (последняя так и признаётся: «Я гораздо более суггестивна и иррациональна в своих текстах, но люблю многие — такие внятные — стихи Татьяны Бек, ценю многие её книги»). Кузнецова с доброй иронией называет Бек «литературным продюсером», вспоминая о трогательной «поддержке вечно сомневающегося в себе неофита», очаровательно передавая историю знакомства с ней: «Я так волновалась, что перед встречей с Таней в редакции (а это была поздняя осень) уронила белый берет в лужу и смущалась, протягивая ей машинописные листки со стихами (жёлтые страницы, непропечатанные мягкие знаки), в той самой комнате, в которой мне потом предстояло работать (журнал «Вопросы литературы». — Б. К.). Стихи ей понравились, а я, похоже, показалась странной — и это тоже понравилось»)=. С этим высказыванием рифмуется наблюдение Сергея Арутюнова: «Вообще, в подборках она искала скрытого безумия, отвечавшего её смятению: сокрытие безумия она считала особо циничной уловкой». Линию «смятения» в мемуарных эпизодах доводит до апофеоза Евгения Доброва: «Уже после института я пыталась разгадать, по какому принципу она отбирает учеников. Она что, видела, что мы такие же, как она, — с вирусом одиночества и растравы? Но этого тогда понять ещё было нельзя (дети почти, вчерашние школьники). По текстам экзаменационных этюдов? Не может быть. Думаю, видела в человеке росток тоски — и брала».
Разговор о Татьяне Бек в книге Евгения Степанова «На костре самосожженья» (2019), из которой и взяты эти цитаты, по-новому ставит вопрос не только об одиночестве и штучности, но и о литературной принципиальности. О том, как пойти против своих друзей, ловя их на откровенной подлости, да и стоит ли (в контексте гибели Бек). Хорошо об этом сказала https://literratura.org/non-fiction/957-mariya-stepanova-delo-stihov-uvodit-sebya-v-zonu-nepolnoy-vidimosti.html Мария Степанова: «Собственно, все в ней было важным, и поучительным, и целебным — и страсть к защите и сопереживанию, и готовность возмутиться, и способность к несогласию с теми, кого любишь (а это очень тяжко дается). И щедрость, любопытство, девическая и даже детская готовность к авантюре. И, может быть, главное: настойчивое одиночество, отдельность, умение оставаться в собственных границах, не соглашаясь быть ничем иным — как бы ни хотелось. Это все немного шире или уже того, что принято называть разговором о стихах. Но если верить, что эстетика есть подвид этики, ее расширение, так сказать, крона этого прямолинейного ствола — разницы действительно нет». Задумываешься о вечных евтушенковских строках «Злу не прощая за его добро» — и антонимичных им ахмадулинских: «Да будем мы к своим друзьям пристрастны, / Да будем думать, что они прекрасны…» О «замечательной, “штучной’’ и незабываемой Татьяне Бек» (И. Кузнецова), о «поэте. Подлинном. Беззащитном. И сильном» (Е. Степанов). Поэте, которого молодым в самую пору перечитать1. И переиздать — ведь последнее избранное (и единственное посмертное полное издание стихов — в АСТ, усилиями журнала «Арион») выходило более десяти лет назад.
Корней Чуковский
Наше знакомство с Андреем Войновым — на моей лекции в Серебряном университете — началось с того, что он запомнил и записал в блокнот мою фразу «Корней Чуковский — счастье!». Видимо, ему это что-то сказало обо мне — с какой интонацией я произнёс эти слова.
И правда — счастье. Однако в жизни этот «домочадец литературы» был не так уж счастлив — и, возможно, именно поэтому так ценил стремление к радости в себе и других. Книга Лидии Чуковской, дочери писателя, «Памяти детства», приоткрывает его с разных сторон: как невротика, который явно преобразовывал свою депрессию в бурную деятельность. Как щедрого подвижника — судя по мемуарам самого Чуковского, эту щедрость, способность к бескорыстной, даже идеалистической помощи он особенно отмечал в своих литературных соплеменниках. И такая щедрость невротична, порой даже полубезумна; я бы поостерёгся предписывать её как образ жизни (а Корней Иванович, кажется, только так и видит праведное в себе и других). Например, в Чехове, который вполне мог бы пополнить список литературных «гиков» в этом обзоре. Читаешь об Антоне Павловиче в интерпретации Чуковского — и отмечаешь присутствие внутреннего ребёнка в ореоле полубезумного гиперболизма. Здесь можно увидеть определённое соотношение между самим Корнеем Ивановичем — и героями его детских сказок; собственно, герои его мемуаров — те самые сказочники и есть; творящие сказку для других, создающие определённый автомиф о самих себе… И, конечно же, особого внимания заслуживает корреляция между тяжёлой личной травмой — и созидательной, постоянной трудолюбивой лепкой себя, явно проистекающей от ощущения собственного несовершенства.
Статья Самуила Лурье (вот ещё один классный гик!) «Кто был он и кто была она» (см. здесь: https://imwerden.de/pdf/chukovsky_lidiya_chukovskaya_perepiska_2003__ocr.pdf), самая замечательная из посвящённых Чуковскому, многое открывает нам в его жизненной стратегии. Лурье строит свою статью на противопоставлении этой стратегии — поведению Лидии Корнеевны. Постоянная готовность идти на компромиссы ради выживания в первом случае — и безоглядная честность. Ценой безоглядной честности становится самиздат и полное отлучение от печатного станка. Ценой компромисса становится согласие с цензурными изъятиями; достаточно посмотреть позднюю работу Чуковского об Ахматовой, где он называет свою дочь Лидию, уже «вынутую» из советской печати, «младшей собеседницей» поэтессы. Честно говоря, от этого слова «собеседница» передёргивает… Но при полной откровенности не вышла бы в СССР такая работа; при ней бы вообще много чего не вышло в определённых условиях. И это до сих пор весьма дискуссионный момент при разговоре о Корнее Ивановиче. Да и в диалоге о культуре вообще.
Каждый выбирает по себе. Женщину, религию, дорогу. Стратегию компромисса — и пределы допустимого в этом, чтобы не скатиться в конформизм.
Фрида Вигдорова
Об этой великой женщине лучше всего читать в очерке Лидии Чуковской «Памяти Фриды». В ней она пишет https://www.chukfamily.ru/lidia/prosa-lidia/vospominaniya-prosa-lidia/pamyati-fridy#:~:text=%C2%AB%D0%9F%D0%B0%D0%BC%D1%8F%D1%82%D0%B8%20%D0%A4%D1%80%D0%B8%D0%B4%D1%8B%C2%BB%20%D0%9B%D0%B8%D0%B4%D0%B8%D1%8F%20%D0%A7%D1%83%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D1%81%D0%BA%D0%B0%D1%8F%20%2D%20%D1%87%D0%B8%D1%82%D0%B0%D1%82%D1%8C%20%D0%BF%D1%80%D0%BE%D0%B7%D0%B0%20%D0%BD%D0%B0%20%D1%81%D0%B0%D0%B9%D1%82%D0%B5%20Chukfamily и о беззаветной готовности помогать людям, и о великом миссионерстве: «…она впрямь могла сойти за маленькую добрую фею домашнего очага, весело и деятельно распространяющую вокруг тепло и свет. Можно сказать также, что Фрида была сродни не только диккенсовским героиням, но и самому Диккенсу: в жизни она творила то, что Диккенс придумывал в своих повестях, — превращала чужую беду в сказку с хорошим концом».
Но для нас — и для истории литературы — пожалуй, важно, что именно Фрида Вигдорова стала стенографисткой на суде Бродского, и эта стенограмма оказала огромное влияние на правозащитное движение и в СССР, и на Западе. См. об этом подвиге, о спасении Бродского в том же очерке Чуковской.
Бесконечно важный пример — и не побоюсь сказать даже, что ролевая модель для меня. В минуты отчаяния я часто перечитываю «Памяти Фриды» и понимаю, что стоило жить и работать стоило. Как и сборник мемуаров о Великом Гике Мариэтте Омаровне Чудаковой…
Ольга Балла
Этот человек для современной литературы исключителен: ни дня без дедлайна в виде написания критической статьи, в чём видится сложная, «чуковская» самовоспитуемость, некий психологический эксперимент над собой. Вероятно, тут можно узреть всё ту же попытку выйти к свету из внутренней тьмы, пределы которой знает только сама Ольга. Как бы там ни было, эти статьи большей частью замечательны — в них есть контекстуализирующее понимание: причём не в смысле самоустранения, о чём много писал Михаил Леонович Гаспаров, а с каким-то тяготением к эйдосу в платоновском смысле, к тому, чтобы увидеть лучшее едва ли не на уровне замысла вещи. Так об Ольге Балла, «эйдетически», сказал Великий Гик и Великое Животное Культуры, литературный критик Дмитрий Бавильский в частной беседе. Мне в её статьях интересна не только сама презумпция понимания, но и то, как Балла защищает свой предмет от невидимого — порой кажется, что и несуществующего, — оппонента. Просто-таки с материнским чутьём.
Но не менее важное, а может и большее значение имеют «Дикоросли» Ольги Балла — её ежегодная серия книг, следующих традиции автобиографических записок о себе и времени (Монтень, Розанов, Лидия Гинзбург…). Процитирую себя же из интервью https://licenzapoetica.name/projects/lenta/smyslovoj-potenczial-povsednevnosti с Ольгой: «Поражают в этой рефлексии этика смиренного и мудрого принятия мира (что характерно, такое принятие никогда не граничит с мягкотелостью или равнодушием); особый род нелюбви к себе как превращение в смысл для других; речь о себе-человеке, которого надо преодолеть, и о непрерывном самособирании; жадность впитывания жизни и различных её форм — при обозначаемой, однако, самим автором заметок присущей ему интровертности. Но более всего — умение облечь эту жизнь в самые точные слова (и, что важно, хорошо сложенные, компактные, обладающие мелодикой и гибкостью формы; читать одно удовольствие)». Уверен, прочитать стоит.
Андрей Тавров
Об этом человеке мы не раз говорили в наших статьях. Подвижник, философ, учитель молодых поэтов, автор собственной теории, где философия поэзии тесно смыкается с этикой. Вот лишь один отрывок из его эссе: «В стихотворении важны не слова, а те отношения, в которых стоит любое слово со всеми остальными словами стихотворения, образуя некоторое полупрозрачное натяжение энергий, неуловимое поле, окрашенное смыслами, которое и есть стихотворение, способное уложиться в желудь. Эта невероятной красоты сетка пульсаций, этот животворящий прозрачный туман, похожий на «туманные пейзажи» китайских мастеров, и сеть то «лицо» стихотворения, которое предшествовало его рождению и лишено смерти» (https://literratura.org/criticism/329-andrei-tavrov-dva-esse.html).
Стоит заметить, что своим учителем Таврова считают такие авторитетные молодые поэты и культуртрегеры, как Михаил Бордуновский и Владимир Кошелев, много сделавшие для современного литературного сообщества, — и можно, наверное, гордиться, что как минимум один из них познакомился с ним на «Полёте разборов». Андрея Таврова не стало в 2023, и мне искренне жаль тех молодых авторов, которые не соприкоснутся с его разборами в рамках нашего проекта, да и не только его. Я прекрасно помню, как на одном из «Полётов» после всех выступлений критиков — хороших и разных, местами скучноватых, — присутствующие дружно вытянули шеи, прислушиваясь к особенным словам Таврова, и это дало мне повод впоследствии написать в стихах:
упорна колымская ночь за познавшей спиной
«движения нет», — говорит бородатый очередной
другой не молчит начинает ходить
ночной архитектор непризнанных истин
сквозь праздник невыгнутых шей человек на пятнадцать
и шейное логосом садом свивается вдруг
речь высвобождается бабочка-горло
и мы не забудем как время ни стёрло
сошедшую речь-полукруг
Дмитрий Кузьмин
Наверное, многих удивит присутствие Дмитрия Кузьмина в этом списке — но не упомянуть его невозможно. Настоящий рыцарь поэзии, литературтрегер, главный редактор журнала «Воздух». Журнал, кстати говоря, имеет репутацию авангардного, но тем, кто открывал его больше одного раза, ясно, что издание поэтически разнообразно — а уж чего стоит огромный труд под названием «Книжная хроника», обозрение многих и многих книг за определённый период, что помогает ориентироваться в современной русской поэзии.
О самом же Дмитрии Кузьмине в недавнем интервью (https://textura.club/umet-derzhat-udar/) хорошо сказал Леонид Костюков: «У Кузьмина есть две ипостаси. Он вышел покурить на лестницу — это одна ипостась, он улыбается и смеётся, готов поговорить с вами. Потом он вышел на сцену — он там весь такой строгий. У него есть парадная и непарадная форма. И как человек в курилке он мне очень близок, мне его не хватает». Такое разграничение «личного» и «профессионального» лично мне не близко — сам я стараюсь не носить социальную маску, а общаться вежливо и интеллигентно со всеми, и знакомыми, и незнакомыми авторами; это вовсе не означает коррупции дружбы. Но, безусловно, такая «смена» поведения — побочный эффект кузьминского глубокого профессионализма. (Как и его ситуативное хамство — оборотная сторона неравнодушия к происходящему в поэзии. Уверен, многим из нас приходилось получать отповеди от Дмитрия Кузьмина, и думаю, они в любом случае заставили призадуматься, даже при несогласии с ними.) Этот человек склонен к метапозиции — и умеет, когда нужно, сменить горячность на хладнокровный аналитизм; знает он и цену компромиссу ради блага культуры — не теряя при этом чувства собственного достоинства. Сталкивался сам в общении с ним.
Этическим примером Дмитрия Кузьмина может стать и его отношение к собственным стихам; в своих интервью Дмитрий признавался, что не очень придаёт значение своему творчеству и вполне доволен его рецепцией, публикуется редко и, видимо, когда просят. Такая скромность редка среди нашего нарциссического братства — и она вполне «очищает» культуртрегерский труд от всякого рода ложных притязаний.
Евгений Евтушенко
Неожиданное имя, конечно, в этом контексте — и ожидаемое в то же время. «Человек, которому до всего было дело», как сказал про него один из мемуаристов. Сам Евтушенко назвал себя эпицентриком — в противоположность «эгоцентрику», которым его всегда считали. Привлекательна и загадочна в нём неудержимая борьба внутренних зеркал: щедрость и идеализм — и словно бы невротическая попытка побороть собственный нарциссизм вниманием к другим.
Мне кажется, точно к портрету Евтушенко приблизилась хорошо знавшая его Марина Кудимова: «Зато всем известно, в каких пиджаках он ходил, про это говорили без конца, злословили, смеялись. Я тоже часто думала, что это всё чрезмерно, что в этом было некое пижонство, но — нет. Это феномен, которого никто не понял. Это была такая форма юродства. Юродивый — человек, который поборол в себе ложный стыд. Ксения Петербургская не стеснялась ходить в мужнином платье. И я думаю, что Евтушенко тоже был в известной степени юродивый» (https://lgz.ru/article/samobytnyy-chelovek/).
В недавней статье о проекте «Полка» Владимир Козлов заметил (https://prosodia.ru/catalog/shtudii/novaya-istoriya-russkoy-poezii-i-krizis-ponimaniya-traditsii/): «…”шестидесятники” ещё остаются единым поколением, а дальше происходит слом ракурса. Поколение “семидесятников” — расколото, часто принципиально противостоит “официальной” поэзии, пытается создавать свои издания и премии. Это поколение, которое откровенно не хочет быть единым. Именно с этого момента литературный процесс начинает описываться как жизнь сообществ, которые начинают конкурировать за право представлять современность…». На этом фоне, конечно, отчётливее начинаешь ценить нетенденциозную щедрость Евтушенко, его внимание к талантливому вне оппозиций «официальное / неофициальное» — отражённое, например, в его антологии «Строфы века». Антология, возможно, избыточная; Алексей Пурин не зря употребил по отношению к ней определение «царь-книга». Но всё это — побочные эффекты безудержной литературной экспансивности.
…Призадумался на минуту: да и мне откровенно нравится нетенденциозная картина этого обзора — Татьяна Бек, Дмитрий Кузьмин и Евгений Евтушенко, которые друг с другом, скорее всего, не сели бы на одном литературном поле (Бек с Евтушенко ещё как-то…). Ну не прелесть ли — в наше-то время «группировок»?..
Владимир Орлов
Об этом ушедшем подвижнике (1964 — 2021) скажем кратко. К великим трудам Орлова относится издание книг Евгения Кропивницкого, Леонида Виноградова, Евгения Хорвата, Анатолия Маковского, Владимира Ковенацкого, Сергея Чудакова, Юрия Одарченко… Но самый главный его труд — это антология «1950 — 2000», совместная с Германом Лукомниковым, Иваном Ахметьевым и Андреем Урицким (кстати, всех троих тоже можно было бы включить в список литературных «гиков» — Ивана Ахметьева в первую очередь). Эта антология заставляет серьёзно пересмотреть представления о поэзии второй половины XX века; много талантливых «ноунеймов», которые могут серьёзно посоперничать с известными авторами, прежде всего, конечно, с представителями советской «официальной» линии. Да и просто антология отличных стихов.
Владимир Козлов
Главный редактор журнала Prosodia — и, кстати, один из главных литературных оппонентов Дмитрия Кузьмина. Противостояние между «традицией» (не закоснелой в случае козловского издания, тут всегда возможен выход за рамки конвенционального) и «авангардом» будет вечным, и мне, честно говоря, жаль отсутствия диалога между людьми, которые могли бы объединиться во имя блага культуры. Хотя бы в этом обзоре смогли присесть рядом и тот и другой…
Книга Козлова «Зачем поэзия» (Ростов-на-Дону, Prosodia; М.: Воймега, 2023) — лично для меня главная у него — часто упоминается в наших статьях. Самое важное в ней — особого рода поэтическая прагматика бескорыстия: то, как стихи воздействуют на сознание, образуя целостного человека, устраняя этим лишние ожидания славы и успеха.
«Современный мир работает как индустрия по расщеплению человеческого сознания на бесконечное количество фрагментов. Он, по сути, выращивает шизофреников — людей, живущих в бесконечном количестве реальностей одновременно. Поэтому и нужна точка сборки. Этому всему нужно что-то противопоставлять…» (https://portal-kultura.ru/articles/books/350853-vladimir-kozlov-osnovatel-zhurnala-prosodia-poeziya-eto-tochka-v-kotoroy-chelovek-razorvannyy-sovrem/).
На мой взгляд, этих слов не хватает молодым, да и не очень молодым поэтам, в минуты отчаяния. Ну а мне хватает их в такие моменты.
Валерий Шубинский
Поэт, литературный критик, автор книги «Игроки и игралища» (2018), биографий Николая Гумилева, Даниила Хармса, Владислава Ходасевича и др. Лауреат премии Андрея Белого. Эта краткая биосправка, конечно, всего не исчерпывает… Те, кто сталкивался с Шубинским, знают о едва ли не фанатической приверженности поэта Питеру, о его кровном тяготении к неподцензурной ленинградской поэзии, — но и это не отражает всего, что важно молодым поэтам в их кумире: его прямодушия и чести, готовности заступиться за правду даже при возможности навлечь на себя гнев (при этом, когда нужно, всегда найти мудрый примирительный компромисс). И тонкого чувствования поэзии.
Рекомендуем также поэтический журнал «Кварта», созданный в 2021 Валерием Шубинским и ныне, увы, покойным Богданом Агрисом, — без чтения этого издания невозможно составить представление о современной поэзии, в том числе и о современных двадцатилетних. Вот что пишет сам Шубинский: «И вдруг приходят молодые, которым именно это направление (в частности, наследие Елены Шварц и Олега Юрьева) интереснее и важнее всего, которые пытаются по-своему продолжать именно эту линию (продолжать, а не подражать ей). Для меня это важно. Может быть (хотя пока еще рано говорить об этом), снова происходит то чудо, которое случилось на начале 1960-х — чудо восстановления почти прерванной исторической преемственности. (…) …одновременно с возрождением интереса к трагизму, метафизике, религиозной проблематике, природному и космическому в человеке, сложной работе с большими смыслами приходит и новое дыхание регулярного стиха, которым молодые авторы еще недавно избегали пользоваться» (https://formasloff.ru/2022/04/01/valerij-shubinskij-byvajut-jepohi-kogda-vozduh-pomogaet/)
Но, разумеется, теория суха — мы видим, что этим картина журнала не ограничивается.
Можно было бы пополнить ряд литературных критиков и другими «гиками»: главный редактор журнала «Пироскаф» (кстати, ещё одно обязательное к прочтению издание!) Александр Переверзин и редактор проекта «Полка» Лев Оборин, поэт и культуртрегер Дмитрий Гвоздецкий. Да и портрет классика литературной критики и литературоведения Ирины Роднянской (сейчас ей 90 лет, и она в здравом уме и следит за современной литературой!) здесь был бы подходящим. Должны найтись подходящие слова и о подвижнике, литературном критике Людмиле Вязмитиновой (1950 — 2021) — процитируем здесь Дмитрия Воденникова: «Люда была рыцарем. Так странно говорить про женщину, но это именно так. Рыцарем современной актуальной литературы. Она ей служила. На нее обижались, ее не замечали, ее слушали, ее не жалели, ее уважали» (https://ug.ru/ryczar-lyuda/).
О многом мне сказали семинары Андрея Немзера и книги Владимира Новикова и Сергея Чупринина — впрочем, последних двух литературоведов мы в наших текстах цитируем вдоволь. Несомненно, должны быть упомянуты Александр Чанцев и Дмитрий Бавильский — см. слова первого из мемориального опроса, посвящённого Бавильскому: «Дима был в литературе, в музыковедении (от его прорывной книги интервью с современными композиторами до эссе обо всех симфониях Шостаковича, постах о концертах), в современном искусстве (его последних годов посты про походы на выставки). Это был просто всплеск культуры, её притяжение, впитывание с последующим щедрым делением со всеми. Такой маленький ядерный реактор» (https://textura.club/film-na-farfore/. Не упоминаем Мариэтту Чудакову и Кирилла Ковальджи просто потому, что каждому из них в этой книге (готовящейся к изданию. — Прим. ред.) посвящено отдельное интервью; а об издательской деятельности Елены Сунцовой не скажешь лучше Ирины Машинской (https://gorky.media/context/dirizhablyam-i-kolokolchikam-vdogonku). Ну а куда без Брюсова, Гумилёва, Герцена и Короленко?..
Однако, думаю, понятно, что нынешняя десятка — своеобразная система зеркал: те, о ком нашлось что сказать, в том числе и в соотнесении с собой, притяжении и отталкивании. В нашем обзоре я попытался обойтись самыми общими сведениями, при этом личное отношение, конечно, неотъемлемо от любви и каждому из перечисленных.
Но это уже совсем другая история…