15 вопросов Серафиме Ананасовой.
Беседовал Андрей Войнов.
1
А.В.: Когда ты поняла, что становишься поэтом, а не просто человеком, который пишет стихи?
Это было связано с чьим-то признанием или с внутренним ощущением?
С.А.: Нет какой-то чёткой границы, какого-то конкретного дня, в который я осознала «ну всё, поэт».
На меня очень сильно повлияло признание моего университетского преподавателя, профессора Льва Ефремовича Кройчика, он вёл у нас на журфаке лабораторию литературной критики. Он был первым человеком с авторитетом, который заметил меня и признал талант. Кажется, до этого я жила в каком-то забвении, никто меня особо не замечал, как автора. Внимание Льва Ефремовича дало настолько мощный буст, что я начала что-то делать — выступила первый раз на поэтическом вечере, напечатала свой первый сборник.
Думаю, это очень важно: чтобы в начале пути тебя признал какой-то человек с именем. Несмотря на вышесказанное, долгое время поэзия не была для меня во главе угла. Ну писала, ну завела паблик.
Даже когда я откатала первые гастроли и выпустила ещё один сборник, всё равно это не ощущалось самым важным. Наверное, всё изменилось, когда я уволилась с работы и поехала на вторые гастроли — больше я на официальную работу не возвращалась и восемь лет жила только поэзией. Тогда, наверное, пришло ощущение, что «всё ради текста», и что я в первую очередь поэт. Сейчас у меня есть работа, я стала мамой, но поэзия «в угол» всё равно больше не уйдёт.
2
А.В.: В начале пути кем ты зачитывалась до подчёркиваний и выписанных строк? И в какой момент поняла, что больше не ученица?
С.А.: Не было какого-то конкретного автора, я просто шарилась по интернету и находила стихи, которые мне нравятся, у меня даже была подборка в заметках ВКонтакте. Полозкову* читала, её тогда все читали. Алекса Микерова читала. Ну и серебряный век, конечно. Всем пыталась подражать осознанно и неосознанно.
А насчёт ученицы — я всё ещё ученица. Только уже не у авторов, а у всего, что вокруг и внутри. У конкретных авторов я вряд ли чему-то училась — скорее у всех подряд. Училась отличать хорошее от плохого, читала, читала, читала, подражала, искала свой голос. Это заняло не один год и даже не три.
3
А.В.: Кто из новых поэтов тебя по-настоящему цепляет — так, что после чтения хочется писать лучше?
Есть ли для тебя конкуренция в поэзии?
С.А.: У меня есть три автора, которых сильно люблю: Каневский, Кабанов и Давыдов. Ещё переводы с украинского Жадана очень люблю. Ну и опять же — нравятся точечно какие-то тексты, недавно вот у Айзенберга понравился, хотя я не могу сказать, что фанат всей его поэзии. Конкуренция? Конечно есть. Она всегда есть и это прекрасно. Но я не могу сказать, что меня это как-то грызёт или тревожит — я чётко знаю, что у каждого свой путь, и хоть ты тресни, а чужую шкуру не натянешь. Но многие авторы очень мотивируют меня — писать лучше и больше, выступать, качать свою медийность.
4
А.В.: Ты производишь впечатление хрупкой и наивной. Тебя раздражает, когда люди видят в тебе только это?
С.А.: Хах, да если бы люди видели во мне это. В основном люди… Ладно, не люди, мужчины (*звуки сексизма и злодейский хохот*) видят во мне бронепоезд и бабу с мечом и конём подмышкой. Меня это очень сильно огорчает.
Мне приходится такой быть, потому что жизнь — суровая штука. Но побыть наивной и хрупкой очень-очень хочется (внешне я и правда так выгляжу). Но пока такой возможности не имеем!
А вообще, я очень часто слышу от незнакомых людей, с которым чуть ближе пообщалась — мол, мы думали ты стерва зазнавшаяся, а ты совсем не такая. У меня, наверное, типичное славик фэйс хаха. Но я совсем не надменная бука — по крайней мере, с близкими и с теми, кто ко мне с добром, а не с мечом.
5
А.В.: Ты пишешь потому что не можешь иначе или потому что уже привыкла быть поэтом?
Если однажды стихи перестанут получаться, ты будешь бороться или сможешь остановиться?
С.А.: Потому что не могу иначе. Буду бороться, пока дышу. Я состою из букв, обожаю русский язык, я посвятила этому почти всю свою жизнь — время, здоровье, силы, деньги. Вложено безумно много, да даже не в этом дело. Просто это то, что встроено и что изъять нельзя, иначе всё рухнет.
6
А.В.: Кажется, что внутри тебя есть часть, которая не любит свет.
Ты с ней в союзе или держишь дистанцию?
С.А.: Держу дистанцию. В союз с этой частью вступать нельзя — она хитрая, она меня обманет и наворочает дел. Напоёт мне в уши, что «мы только чуть-чуть в темноту, совсем капельку и сразу обратно», а сама столкнёт в овраг, ей всегда нужно было во враг и даже глубже. Это как договариваться с чёртом — как ни договаривайся, он тебя кинет. «Убить» эту часть нельзя, но я её погрузила в спячку. Иногда она ворочается, ноет, почти просыпается, но я ей быстро даю пинка. Выпущу ли я её когда-нибудь? Не знаю. Ничего утверждать не буду, жизнь очень непредсказуемая штука. Может быть, однажды и не смогу удержать.
Время покажет.
7
А.В.: Получается, твоя «сторона с клыком» принесла тебе только вред?
С.А.: Нет. Я очень много хороших вещей написала только благодаря стороне с клыком. Но цена слишком велика — её многие талантливые люди заплатили. Безумием, нищетой, разрухой и даже смертью. Они не были глупые или недальновидные — ни в коем случае. Я полагаю, они осознанно сделали такой выбор. Тут ведь такой парадокс: жизнь на тёмной стороне невыносима, но и лишиться её — очень пугает. Кажется, что без неё только пустыня и покой, но не благостный, а равный смерти. Что впереди пустота и забвение.
Это обманчивое чувство. Точнее, так: да, там будет и пустыня. Но через это нужно как-то пройти. Либо пройти, либо превратить пустыню в сад. Я ещё не до конца разобралась, в процессе.
8
А.В.: Если убрать контроль и постоянную работу над собой, твой голос станет честнее или ты потеряешь опору?
С.А.: Охохо, вот это сложный вопрос. Мой голос станет не честнее — он станет темнее; возможно, громче и яростнее. Честный он и так. А вот опору я потеряю 100%.
Я и сейчас могу сделать свой голос тёмным и злым — мой «злой двойник» наворочал такого и в таких масштабах, что воспоминания ещё очень долго будут живыми. Мне сейчас необязательно разрушать свою жизнь, чтобы «вещать из темноты», достаточно мысленно вернуться в прошлое.
9
А.В.: Бывает ли, что нежность — это способ не пугать людей своей настоящей силой?
С.А.: Я не знаю, если честно. Я проявляю нежность только к сыну, маме и близким друзьям, а они о моей силе и так знают. С посторонними людьми я не нежничаю, да и вообще это странно, такое трепетное и хрупкое чувство проявлять к левым людям. Меня бы насторожило, если бы со мной без повода нежничал малознакомый человек. Под поводом я имею в виду экстренную ситуацию, когда реально нужна помощь — например, когда мне в больнице соседка по палате помогала, укрывала одеялком и носила чай. Это скорее забота, но в моем понимании нежность и забота — очень близкие понятия. Нежность всегда включает в себя заботу. Забота — нет, она может быть и грубой (по крайней мере, внешне).
10
А.В.: После материнства твои тексты стали мягче или просто точнее?
С.А.: Стали мягче. Появились стихи о детях и для детей.
Не все тексты стали мягче, я не могу сказать, что совсем в лужу превратилась. Но чаще стали появляться светлые и спокойные вещи, раньше мне вообще такое не давалось — я просто не знала, каково это. Нечего описывать было. Сейчас есть.
11
А.В.: Когда ты читаешь со сцены, ты отдаёшь энергию или забираешь её?
С.А.: Я и отдаю, и забираю — но в неравных пропорциях. Отдаю намного больше. Возвращается энергия аплодисментами, теплыми словами и подарками после концертов — но это не покрывает эмоциональных затрат. И это абсолютно нормально, так и планировалось. Я же не на рынке. Я знаю, на что иду, знаю, что отдать придётся много. Бывают такие концерты, после которых хочется на четвереньках уползти со сцены, лечь за кулисами и лежать там до утра. Это тоже нормально.
12
А.В.: Если представить твою внутреннюю энергию, как напиток, это было бы лекарство или что-то запретное «из-под прилавка»?
С.А.: Если верить людям — лекарство. Я часто получаю сообщения, что мои стихи помогли и помогают людям в трудный период. Мне кажется, любое настоящее искусство — лекарство, даже если выглядит как «из-под прилавка». Не все книги, фильмы и т.д. приносят благость и покой, некоторые тебя ломают и делают больно; ну так и лекарства не все — сладкий сиропчик. Есть горькие и гадкие, но выпить их нужно.
13
А.В.: Есть ли у тебя страх, что однажды Лука прочитает твои тексты и увидит тебя через них?
С.А.: Мне почему-то кажется, что Лука не будет особо интересоваться поэзией. Не знаю, просто такое чувство. Но даже если прочитает — нет, страха нет. Я же его мама. Не думаю, что он прочитает и скажет: «Фу, я больше тебя не люблю». Захочет увидеть меня через тексты — пусть увидит. Уверена, это ни на что не повлияет.
14
А.В.: Ты больше боишься, что он будет слишком похож на тебя или совсем другим?
С.А.: Мне это совершенно не важно. У каждого своя судьба и свой путь, как я уже говорила выше. Пусть будет похож на самого себя. Главное, чтобы он был счастлив — по-светлому счастлив (потому что некоторые счастливы в канаве валяться и обмазываться дерьмом).
15
А.В.: Если к тебе придёт восемнадцатилетняя девушка с талантом и внутренним огнём, что ты ей скажешь? Беречь себя и не заниматься поэзией, либо следовать за своими инстинктами?
С.А.: Я ничего ей не буду говорить, потому что этот выбор человек должен сделать сам. Только сам. Никаких советов. Мне никто не советовал, да даже если бы посоветовали — естество бы победило без оглядки на советы.
Подобные вещи никому нельзя говорить: занимайся, не занимайся, следуй. Это не твоё дело, а того, кому эту жизнь дальше жить.
* — Включена в перечень террористов и экстремистов Росфинмониторинга.